Малыш

Я замечаю его где-то на третий или четвертый день учебы на лекции по истории государства и права. Еще только полдевятого, но студенты-первокурсники уже собираются в огромной ступенчатой аудитории, наполняя ее шумом и гвалтом. Приметив знакомые лица парней-одногруппников, я жму им руки и опускаюсь рядом на узкое деревянное сиденье. Неудобно, словно строили для младшей школы. Из окна льется яркий свет утреннего осеннего солнца — уже не греющий, но заставляющий приятно жмуриться. Мы сидим достаточно высоко, чтобы можно было разглядывать толпу внизу. Кучкой шушукаются какие-то подружки, раскладывают на партах ручки и тетрадки, кто-то поспешно доедает завтрак, кто-то ищет место, протискиваясь сквозь ряды. А он, кажется, уже нашел себя в этом мире. Он танцует с какой-то девчонкой в вертикальном проходе между рядами, и другие девочки хлопают в ладоши, задавая ритм. — Это кто? — я киваю на парнишку. — Это? Малыш, — лениво тянет Кирюха, крутя в пальцах ручку с логотипом адвокатской конторы. На Кирюхе отглаженная рубашечка, пошитый в Италии пиджачок и лаковые ботинки — будущий юрист. На Малыше рваные джинсы, красные вансы и бежевая оверсайз-худи с торчащей из-под нее футболкой. — В смысле? — переспрашиваю я. — Он должен быть в нашей группе, посмотришь, — так же вяло отвечает он. Я слежу за его взглядом. Приятель пялится на фигуристую девчонку в кожаных лосинах. Уже позже я узнаю, что Малыш и правда появился только спустя несколько дней после начала занятий. То ли его поздно зачислили, то ли он просто где-то болтался — время и расписание мало что значат в его странном мире. Я запрещаю себе на него смотреть, но все равно смотрю — на парах, в перерывах, в кафешках вокруг универа. Малыш светленький, с золотистыми кудрями и ясными голубыми глазами, невысокий, но крепкий. Он водит синий «Ниссанчи-и-ик» с подмосковными номерами, который вот-вот развалится, курит Мальборо Голд, задает тупые вопросы на семинарах и ходит всегда окруженный стайкой девочек. Он кажется полной противоположностью меня. Я спокойный, сосредоточенный, даже строгий, я люблю намечать цели и добиваться их. Кто-то считает, что я задеваю короной потолок, но я не ставлю себя сознательно выше других. Мне говорят, что у меня надменное лицо. Может быть, но я родился таким. Я же чувствую себя просто греющейся на солнце змеей. Можно потыкать травинкой, но одно лишнее движение — укушу. Я запрещаю себе смотреть на Малыша, но все равно замечаю, где он берет кофе утром, и то и дело захожу туда же. Сегодня он позже обычного. Прибегает в конец очереди, едва не сбивая какую-то молодую преподавательницу с ног, щурится, глядя в меню на стене за стойкой. На нем широкая джинсовая куртка, красные спортивки и кепка козырьком вперед. Малыш нетерпеливо переминается с ноги на ногу и наивно заглядывает в глаза первых встречных, как будто ищет кого-то. — Эл, — тянет она мое имя, возникнув словно из ниоткуда и загородив мне обзор. — Я присяду? Я перевожу на девушку любопытный взгляд. Народу много, но не все места заняты. — Присядь, — я равнодушно пожимаю плечами. Она шикарная, ухоженная, с темными длинными волосами, густыми ресницами и пухлыми губами. Золотая девочка. Я готов поспорить, что на ее инстаграм ночью передергивает уже полкурса. — Как тебя зовут? — Алеся. — Олеся? — отстраненно переспрашиваю я. Черт, я потерял Малыша из вида. Мелкий и шустрый, он легко растворился в толпе, как и не было. — А-алеся, — снова тянет она, и я уже обожаю это звучание гласных в ее голосе. На ней рыжее шерстяное пальто, на шее бежевый платок в узнаваемую клетку, в ушах блестят бриллианты. Она в моем вкусе и она должна мне нравиться. Обязана. Черт. — Из какой ты группы? — Из пятой. Там одни умники, — она хихикает и закатывает глаза. Отщипывает кусочек от круассана в хрустящем бумажном пакете. — А ты что, не умница? — я ухмыляюсь. — Я вообще на психологию хотела. Что юриспруденция, законы и загуглить можно, — в ее голосе скользят обиженные нотки. История стара как мир, папа и мама запихнули любимую дочку в лучший универ на хорошую специальность. — Будешь? Она протягивает мне круассан. Почти до самого начала пар мы болтаем обо всяком, глотаем местный горький кофе и жуем круассан с крошащейся золотистой корочкой. Я пересекаюсь с Малышом в том же кафе на следующий день. Он стоит прямо передо мной в очереди, и я пытаюсь смотреть куда угодно, только не на него. Не получается. Алеся застряла в мертвой пробке, рядом нет ни одного знакомого лица, чтобы отвлечься. Как назло работает одна касса. От Малыша пахнет сладкими табачно-ромовыми духами, слишком тяжелыми для него, и сигаретами, и я понимаю, что попал. Черт. Он заказывает большой капучино с малиновым сиропом и предательски долго ищет телефон, чтобы расплатиться. Хлопает себя по карманам, роется в черном потасканном рюкзаке, перебирая тетрадки, спутанные провода и какой-то хлам, суетится. Девушка-бариста пододвигает ближе к нему терминал и выжидающие-жалостливо смотрит сперва на него, потом сочувственно на меня и скапливающуюся за нами очередь. Я не выдерживаю. Телефон узнает меня по лицу и я легким движением кисти быстро касаюсь им терминала. — Мне американо с молоком и латте на миндальном, пожалуйста. Малыш отрывается от своих поисков, услышав писк терминала, и тупо пялится сперва на девушку, потом на меня. Глаза у него голубые-голубые, со светлыми ресницами, широко распахнутые от удивления. Терминал пищит второй раз, когда я оплачиваю уже свой и Алесин кофе. — Я же почти нашел! — выпаливает он наконец, когда до него доходит суть происходящего. — Я тебе сейчас верну! — Забей, — спокойно бросаю я, оттесняя его за угол стойки, чтобы освободить место другому покупателю. — Подвинься, суета. — Нет, я переведу! — настаивает он и наконец извлекает из недр рюкзака телефон. — Пиши номер. Он открывает приложение банка и протягивает мне. Я картинно вздыхаю и уступаю. Упрямец. Зато это способ познакомиться. Я тут же укоряю себя — глупо. Как мальчишка. Я сошел с ума. — Эльдар? — он вскидывает на меня взгляд, когда я возвращаю ему телефон. — Ага. Ты? — Ма… Максим, — заговаривается он, сосредоточенно выставляя в приложении сумму перевода. Наконец, телефон в моем кармане вибрирует. — Дурацкое имя, да? Малыш усмехается — нервно. Он все еще смущен, растерян, немного напуган. Он страшно хорошенький. Не миловидный, не женственный, нет. Просто по нему видно, что этот восемнадцатилетний парнишка скоро вырастет в красивого молодого мужчину. — Малыш это как Малыш на драйве, что ли? — спрашиваю я. У него весь ноутбук обклеен японскими тачками и логотипами. — Ну… Типа… К тому же, я правда мелкий, — улыбается. Он даже не скрывает, что разглядывает меня, просто пялится во все глаза, задрав голову, словно я достопримечательность в музее. Он не так уж сильно ниже и мельче, и на подбородке пробивается светлая щетина, но я чувствую себя взрослым рядом с мальчишкой-подростком. Я пропал, определенно, точно. — Ваш кофе, — бариста наконец ставит на стойку стаканчики, и я почти благодарен ей. Еще немного, и я бы точно додумался до чего-нибудь нехорошего. Мне запрещено с ним общаться. Алеся снова возникает, как ангел-хранитель. Скользит равнодушным взглядом по Малышу, по-дружески чмокает меня в щёчку, подхватывает свой латте и уводит меня подальше от греха. Я должен нести свой грязный интерес как крест, не впутывая в это его. Получается, правда, отстойно. Я срываюсь на следущий же день. Преподавательница по теории права зарубежных стран пишет так мелко и неразборчиво, что в кабинете стоит мертвая тишина — успевать бы записывать. И для кого придумали проекторы и презентации вместо доски? Малыш сидит передо мной, на втором ряду, и его светловолосая макушка и широкие плечи в очередном безразмерном худи сводят меня с ума уже сорок минут. У него на парте куча каких-то тетрадок, бумажек, чужой и его ноутбук, сложенные друг на друга, стакан лимонада со льдом и прочее барахло. Его подружки заглядывают к нему в тетрадь, касаясь его плечами и руками, и это просто невыносимо. — Не стирайте! — восклицает он, и в голосе его слышится вселенское разочарование. Но преподавательница уже размазывает синий маркер губкой, невзирая на прокатившийся ропот учащихся. — Учитесь писать быстрее, вы не в школе, — фыркает она бросает на него презрительный взгляд. Я касаюсь плеча Малыша своей тетрадкой и предлагаю: — Сфоткай. Он оборачивается. Смотрит на меня бесконечно тянущиеся пару секунд, аж перестав жевать жвачку. Теперь в его глазах не удивление, а любопытство. Это катастрофа. — Спасибо, — медленно проговаривает он и отворачивается. Я отрешенно откидываюсь на спинку стула. Кирюха фыркает, шепчет: — Фига ты добродетельный. Алеся хихикает. Малыш фотографирует страницы и отдает мне тетрадь просто из-за плеча. Не оборачиваясь. Если бы он повернулся и глянул на меня так еще раз, с осторожной заинтересованностью, у меня бы встал. Я пересекаюсь с ним еще, еще и еще, множество раз, каждый день. Он заглядывает мне в глаза так же, доверчиво, словно в надежде на какое-то чудо, как и всем остальным. Его трогают чужие руки, чужие глаза смотрят на него, чужие языки произносят трогательное «Малыш», и меня каждый раз коробит. Как они смеют? Я повторяю его кличку в уме миллион раз и впервые пробую на вкус: — Малыш. Для меня это звучит слишком интимно, слишком «для двоих». Для него это привычка. — Мм? — он скользит по мне рассеянным взглядом, пытаясь одновременно удержать в руках телефон, ключи, яркую банку газировки и зажигалку. В искусанных губах у него сигарета, которую он пытается прикурить. Я молча щелкаю у него перед носом своей зажигалкой и ухожу, легко задев плечом. Малыш за спиной обиженно чертыхается. Видимо, все же уронил что-то. Будучи в приподнятом настроении после лета, все часто собираются в кальянных, барах и даже на квартирах. Моя компания как назло то и дело пересекается с компанией Малыша — спасибо хоть не приходится сидеть за одним столом. Я наблюдаю его издалека и медленно, но верно схожу с ума. Не помню, в честь чего мы собираемся на просторной съемной хате Славки, но мы с Алесей появляемся с опозданием, уже в разгар веселья. Многие почему-то думают, что мы брат и сестра. То ли дело в оттенке волос и загорелой коже, то ли в общих слегка навевающих мысли о востоке чертах — главное, что Алесю это приводит в полный восторг, и она даже сама выбирает мне одежду, чтобы мы в ее понимании сочетались. Я пытаюсь быть хорошим братом: прогоняю пацанов, которые слишком откровенно к ней клеятся, набрасываю на хрупкие плечи свой пиджак, забираю явно лишний стакан крепкого коктейля. Я убеждаю себя, что должен любить таких, как Алеся, а потом смотрю на пьяного Малыша, танцующего в центре чужой прокуренной гостиной, и мне хочется выть волком от безысходности. На вписке откуда-то появляется трава. Комната наполняется едкой сладостью наркотика, душным кальянным дымом, запахом пота и горелой пиццы. Косяк перепадает и мне. Я делаю пару затяжек и мысли в голове наконец-то перестают метаться, как бешеные. Алеся устало тычется носом мне в плечо и жалуется, что у нее кружится голова. Я впадаю в нездоровую, но приятную успокаивающую отрешенность. Я уже слишком расслаблен и равнодушен ко всему, когда начинается какой-то кошмар. Мельтешат лица, кто-то блюет, кто-то сосется, кто-то спит, убитый в хлам. Меня отрезвляюще встряхивает только когда я замечаю Малыша. Ему плохо. Он сползает по стене, закрывая руками лицо. Я отлепляюсь от Алеси и бреду к нему. Я тоже немного переборщил, но я привычный. Половина всех этих перваков пробуют впервые. Я опускаюсь рядом с ним на корточки, отнимаю руки от его лица, крепко сжимая запястья. Он смотрит потерянно. — Максим, — я зову его по имени, и в затуманенных наркотиком и алкоголем некогда ясных глазах скользит смутное узнавание. — Мне страшно. Хочу домой, — дрожащим голосом шепчет он. Паническая атака, наверное. Я только слышал, что так бывает, когда не рассчитаешь и обстановка совсем не подходящая. — Я ему помогу, — заявляет наглый голос откуда-то сверху. Я поднимаю взгляд. Здоровый парень в мятой футболке смотрит на Малыша хищно, как на жертву. Или мне так кажется, потому что тени и неяркие отблески света искажают лицо. — Нет, — отрезаю я. Я его помню. Он с четвертого курса, и это наверняка он притащил траву. — Он тебя хоть знает? Меня-то да, — ухмыляется парень. — Я беспокоюсь за моего друга. Мы сверлим друг друга взглядом несколько секунд. У меня грязь в голове, но я нутром чувствую, что у него — еще больше. — Эльдар, Эльдар… — Малыш цепляется за меня руками, отчаянно ища помощь. Похоже, ему кажется, что он падает. Он хотя бы узнает меня, иначе выкрутиться оказалось бы куда сложнее. Я смеряю старшекурсника убийственным взглядом и с трудом поднимаю Малыша на ноги. Он тяжелый и горячий. Выцепляю в толпе сонную замученную Алесю и тащу обоих к выходу. Уже в лифте вызываю такси одно нам, другое — девушке. На улице туман, сыро и промозгло. Малыша трясет на холоде, и мне приходится прижимать его к себе, чтобы он не падал. Еще всего второй час ночи, а кажется, что мы провели на вписке вечность. Я прощаюсь с Алесей и запихиваю Малыша в другое такси. К счастью, водитель не задает вопросов — у меня в носу въевшийся запах травы, и мне кажется, что мы оба провоняли ей насквозь. — Меня дедушка убьет… — неожиданно произносит Малыш, откинув голову на спинку сиденья, и в его глазах на миг мелькает ясность. — Мы едем ко мне, — отвечаю я. Видимо, его устраивает такой ответ, и он закрывает глаза, проваливаясь в полубессознательное состояние. Затащить Малыша в квартиру оказывается сложнее, чем я думал. Он путается в ногах, шугается громких звуков и, кажется, в какой-то момент перестает меня узнавать. Последние метры я проношу его на руках, прежде чем уронить на двуспальную кровать. Стягиваю с него кроссовки с носками, джинсы, с трудом выпутываю из толстовки, приподнимая безвольное тело. Я слишком безумно устал. Наконец я раздеваюсь сам, забираюсь под одеяло и мгновенно засыпаю. Утро приходит непозволительно быстро. Проникает рассеянными солнечными лучами в окно, отзывается дикой головной болью и крутит в желудке. Малыш спит рядом, завернувшись в край одеяла и подобрав ноги к груди. Я рассеянно глажу его по золотистым волосам, отмечая, какие они мягкие наощупь, и, собравшись с силами, плетусь в ванную. Становится гораздо лучше. Я пью кофе, завтракаю бутербродами, какое-то время бездумно пялюсь в телефон, засыпая на ходу. Потом иду проверить Малыша. Он сидит на краю кровати, обняв колени, маленький и несчастный. — Как ты? — Хреново, — выдыхает он измученным полушепотом. Я нахожу в шкафу чистую футболку — хочу посмотреть на него в черном — белье и носки. Протягиваю ему. — Сходи в душ. Полегчает. Когда звуки воды за дверью стихают, я делаю для него кофе. Малыш застывает в проходе на кухню уже изрядно посвежевший и не такой болезненно-бледный. Лишь теплые лучи солнца отмечают излишне темные синяки под глазами, да слегка дрожат руки. — Никогда-никогда-никогда больше не буду курить, — в чувствах заявляет он. — Я-то думал, это весело, а меня накрыло такой паникой… Я расслабленно сижу на отодвинутом от маленького стола стуле и разглядываю его. Моя футболка ему немного великовата, и смотрится на нем как его обычные оверсайз-шмотки. Он уже надел джинсы, немного широкие в бёдрах, но узкие внизу, с рваными дырками, такими, что хорошо видны коленки. Я видел вчера, какая у него красивая фигура, и теперь я сам готов заворачивать его в гигантские вещи, лишь бы никто другой не пялился. — …я думал, на меня потолок упадет, — продолжает он, а потом неожиданно замолкает и оглядывает крохотную кухню с немногочисленной мебелью из темного дерева. — Мы здесь одни? — Ага, — лениво отвечаю я и киваю на кружку. — Твой кофе. — Ты живешь один? — Да. Я не из Москвы, это съемная квартира, — коротко отвечаю. Ненавижу вопросы, пусть бы лучше он трындел о себе, а я бы вечно смотрел на его губы. — А откуда? Я думал, ты сын какого-нибудь чиновника, ты такой… ну… в рубашечке… — Малыш понимает, что ляпнул какую-то глупость, и смущенно замолкает, делая вид, что страшно заинтересован кофе. Меня пробивает на смешок. Малыш морщится от горечи напитка. Сел бы уже, но он решает пить стоя и утягивает с тарелки кусочек сыра. — Чебоксары, — нехотя признаюсь я, чтобы разбавить эту сконфуженную тишину. — Мой отец занимается стройкой. Я полжизни проходил в каске и желтом жилете, и только теперь… в рубашечке. Он хмыкает, давя смешок. Глотает еще кофе. — А у меня дед генерал. Я с ним живу. И с бабушкой, — серьезно говорит Малыш. — Он бы меня точно, ну это самое, убил бы. Он-то даже против пива. Мы молчим какое-то время. Малыш обходит меня и останавливается у окна. Спрашивает, какой это район и далеко ли до универа. Я рассказываю. Предлагаю ему покурить, но он качает головой — не хочет открывать окно и мерзнуть. Я поднимаюсь, споласкиваю свою чашку и наконец решаю сказать то, что собирался. Это гложет меня все утро. — Максим, — хмурюсь я, и он, расслабленно прислонившийся к подоконнику, поднимает на меня взгляд. — Нельзя так уезжать с кем попало. С первым встречным. Он удивленно моргает, ставя чашку рядом с собой. — Я же уехал с тобой. Я не понимаю, дурачок он или прикидывается. На меня накатывает раздражение. Любой бы мог вытащить его с этой вписки и сделать с ним все, что угодно. — Ты был просто в хлам! Ты мог попасть в неприятности. Это Москва! Тут много разных людей… — возмущаюсь я, нервно жестикулируя руками, и сокращаю расстояние между нами. Малыш то ли не соображает совсем, то ли правда уверен, что все в порядке. У него ясные голубые глаза, необычные светлые брови и ресницы и чуть влажные растрепанные волосы после душа, пахнущие моим шампунем. — Я тебя узнал и поехал с тобой, — упрямо повторяет он. — А с какой стати ты мне доверяешь? — уже потерянно спрашиваю я. Невообразимая беспечность. Дурачок. Малыш неопределенно пожимает плечами. Мы стоим чрезмерно близко, и вообще, все это слишком абсурдно, какого хрена я притащил его к себе… С влажных волос Малыша срывается капелька и скользит по виску. Я смахиваю ее пальцем и тру влажное место, как будто там могла остаться грязь. Малыш смотрит на меня во все глаза, как на чертову картину в музее, и размыкает губы, чтобы что-то сказать. Я не хочу на него смотреть, не хочу его слушать. Я наклоняюсь к Малышу и целую его в губы. Получается как-то скомканно, неловко. Губы у него сухие, с оставшейся на них горечью кофе. Я отстраняюсь, дыша как загнанный зверь. Если бы я не сделал этого, честное слово, я сошел бы с ума, свихнулся и меня бы увезли в психушку. Малыш продолжает пялиться на меня широко распахнутыми глазами, так удивленно, как будто видит восьмое чудо света. Потом, не выдержав этой мучительной тишины, тихо произносит: — Я впервые… с парнем. — Бывает, — коротко выдыхаю я и нервно ухмыляюсь. Возможно, я сломал ему жизнь. Только что. И снова целую его. Уже по-настоящему, по-взрослому, жадно приникаю к губам, придерживая за затылок и другой рукой притягивая к себе за талию. Малыш не сопротивляется, отвечает инстинктивно. Наверное, он напуган. Наконец мы отрываемся друг от друга. Я сразу отворачиваюсь, отхожу. Мне стыдно. Я должен был держать это в себе… Не смог. Я жалкий, жалкий, жалкий. Малыш шумит водой за моей спиной. Моет чашку. Убирает недоеденное в холодильник, словно он у себя дома. Потом робко произносит: — Мы на пары опаздываем. Я оборачиваюсь. Малыш растерянный, сконфуженный и безумно красивый. Он заглядывает мне в глаза, как будто я что-то должен сделать с чертовыми парами, как минимум, позвонить в администрацию и отменить их. — Твоя одежда… — не дождавшись ответа, он комкает пальцами край футболки. — Отдашь как-нибудь потом, — отмахиваюсь я. — Я вызову тебе такси. Напиши адрес, куда тебе надо. Уже в коридоре Малыш послушно вбивает в приложение адрес. Я оплачиваю поездку сразу. Он всовывает ноги в расслабленно завязанные кеды, набрасывает джинсовку. Спохватывается, прижимая рюкзак к груди: — Я должен тебе перевести? У меня никогда нет налички… — Забей, реально, — я приваливаюсь плечом к стене коридора. Если он сейчас не уйдет и продолжит так пялиться на меня, я поцелую его снова. И тогда уже не смогу остановиться. Малыш облизывает губы, но, на удивление, не начинает спорить. Теснится ближе к двери, интуитивно чувствуя опасность, щелкает замком. — Ну тогда пока, — тихо говорит он. Когда Малыш исчезает за дверью, я закрываю лицо руками. Это катастрофа вселенского масштаба. Лучше бы он разозлился, врезал мне, мы бы подрались и тогда, может, я бы остыл. Но он поддался, руководствуясь своим тупым наивным любопытством и святой уверенностью, что мне почему-то можно доверять. Поддался, испортив все. Я брежу им. Я вижу его во сне и, то и дело ловлю его взгляд в коридорах, аудиториях, на улице. Малыш так же открыто улыбается всем подряд, громко смеется, наслаждается женским вниманием и радуется жизни. Я схожу с ума без него. Мы никогда не остаемся наедине. Может быть, оно и к лучшему. Может быть, я специально окружаю себя людьми, чтобы не дать себе шанса… Но коридоры универа имеют свое мнение насчет этого безумия. Вечер. Я задерживаюсь, потому что ищу Алесину домашку в свалке других домашек многочисленных первокурсников, а он… Он просто идет по коридору, глядя в телефон. Мигает лампочка, блестит под ногами тщательно вымытый кафель. Вокруг нет ни души, которая спасла бы нас. Поэтому я посылаю здравый смысл к черту и быстро иду к Малышу навстречу. — Максим. Он поднимает голову и удивленно-радостно смотрит на меня, как на старого друга. Нет сил с ним церемониться. Я хватаю его за ворот толстовки и утягиваю в темноту маленького тупика с пожарным выходом. — Эльдар! Что ты… Малыш успевает лишь сдавленно ахнуть, когда я толкаю его к стене. Я придавливаю его своим весом и жадно целую, почти кусаю — так, как давно мечтал. Он испуган, растерян, горячо дышит мне в губы и не знает куда деть руки. Я бесстыдно лапаю его, сжимая сильные бедра, ягодицы и бока, исследую его тело и продолжаю целовать снова и снова. Он, черт возьми, мой. Мой, мой, мой. Я не понимаю, почему он соглашается, почему ему не отвратительно это все. Я задаюсь этим вопросом в машине, когда кладу руку ему на бедро, в коридоре моей квартиры, когда стаскиваю с него одежду, в постели, когда наконец беру его. Малыш сопротивляется только как элемент игры, чтобы я заломил ему руки, грубо толкнул на кровать или дернул за волосы, заставляя смотреть на меня. Ему нравится грубый секс и долгие теплые объятия, когда он болтает всякую чушь, а я засыпаю. У Малыша в голове катастрофа. Он живет в каком-то своем мире с особым пониманием времени, отношений и чувств, и даже я со своим помешательством на нем кажусь самым рациональным и приземленным человеком на свете. Он не такой как все, это определенно, и мне это нравится. Но я все равно не понимаю, почему. Я боюсь поверить, что все это взаправду, боюсь, что однажды проснусь и пойму, что Малыш просто приснился мне. — Почему? Кажется, я выкрикиваю этот вопрос, так и крутящийся на языке. В ушах только скрип кровати и его стоны. — Не знаю, Эльдар, не знаю… Быстрее… Пожалуйста… Он лежит подо мной, уткнувшись лицом в подушку, разметались светлые волосы, блестит ниточка серебряной цепочки на шее, причудливо ложатся тени на спину. Душно. Я упираюсь рукой ему в плечо, двигаюсь резче, как он хотел, и Малыш стонет почти болезненно, извиваясь подо мной и выпячивая округлую задницу. Это лучше травы, лучше алкоголя. Это сносит крышу. У меня кружится голова, и я почти падаю на него, прижимаясь грудью к его спине. Тыкаюсь носом в холодное ухо и мягкие волосы, шепчу измученное «Малыш». В душ идти лень. Плевать, что потно и жарко, просто не хочется больше двигаться. Малыш закатывается мне под бок и затихает. Даже ему тяжело говорить. Я не помню, какой завтра день недели, на каком мы курсе и сколько нам лет — мелочи. Лишь бы эта блаженная темнота и тепло его тела рядом никогда не заканчивались. — Я без тебя умру от тоски, — неожиданно серьезно заявляет Малыш, и его слова с трудом пробиваются в мое сознание сквозь пелену сна. Я не соображу, что это за формулировка такая и от какой такой тоски он собрался умирать. Потом до меня начинает доходить, но я лениво переспрашиваю, чтоб наверняка: — Мм? Но Малыш уже спит. На людях мы просто приятели. Он не очень вливается в мою компанию, а я в его — мило улыбаться девочкам, которые виснут на нем, мне почему-то не хочется. Может, оно и к лучшему, меньше подозрений. Но Алеся что-то чувствует, и мне нестерпимо стыдно перед ней. За себя, за свою суть. Однажды она доверчиво прижимается щекой к моему плечу и, глядя куда-то вперед, спрашивает: — Что у тебя с Малышом? Темная кальянная тонет в дыму, и никому нет дела до нашего разговора на дальнем диванчике. Но вопрос, к моему сожалению, не растворяется в душном табачном мареве, он повисает, как плаха, над моей головой, и меня бросает в холодный пот. — Это так заметно? Алеся выдыхает дым. Делает неопределенный жест рукой. — Не-а. Просто я провожу с тобой времени больше всех. Ты смотришь на него, как будто хочешь съесть. У меня вырывается нервный смешок. — Говорю же, мне надо было на психологию, — Алеся хихикает. Выдыхает еще дым. Сладко пахнет ягодами и терпко — мятой. — И давно ты знаешь это… про себя? Я молчу, кусаю губы. Потом, чтобы раз и навсегда закрыть этот вопрос, честно признаюсь: — Давно. Алеся отлипает от моего плеча, наклоняется к низкому столику. Двигает маленькие чашечки без ручек, пробует налить себе чай, но тот давно закончился. — Я противен тебе? — обреченно выдыхаю я девушке в спину. Алеся выпрямляется, чуть поворачивается ко мне, окидывает удивлённым взглядом и весело смеется. Пайетки на золотистом платье переливаются в полумраке. — Ну и дурак, — говорит она, и едва ли не по-детски просит: — Пойдем отсюда скорее. Здесь так мрачно. И кальян невкусный. Правда же, невкусный? — Мне тоже не нравится, — соглашаюсь я. Кажется, у них с Малышом есть какой-то бессрочный абонемент на мое расположение. Я готов выполнять любые их просьбы и одобрять все, что они скажут. Вот и сейчас я соглашаюсь на авантюру Малыша запереться в уборной в одном из самых отдаленных корпусов. Здесь только преподы, администрация, какие-то технические помещения. Мне — двадцать два, ему — двадцать один, за окном легкие весенние сумерки, и как-то уже плевать на все приличия. Чего только не видели эти стены. Малыш сидит на краю широкой плиты с раковинами и весело болтает ногами. Он все такой же беспечный, такой же родной и обожаемый. Он тянет меня к себе, и я встаю между его разведенных коленей. Заглядываю ему за плечо — моя рука в его волосах на затылке в отражении зеркала кажется более чем уместной. Малыш обнимает мои бедра ногами и лезет целоваться. Устоять перед ним невозможно. Я еле удерживаюсь от того, чтобы не забраться руками под его тонкую футболку — иначе продолжать придется уже в кровати. Малыш обнимает меня за шею, блаженно прикрывает глаза и отдается во власть моих губ. Я представляю, как взял бы его здесь же, перед зеркалом, и внизу живота тянет от жаркого желания. Неожиданно где-то за спиной поворачивается круглая ручка двери. Мы застываем в той же позе, и я скашиваю взгляд к двери. Блестящая круглая ручка с нашей стороны дергается — кто-то отчаянно хочет вломиться несмотря на закрытый замок. Мы с Малышом переглядываемся. И страшно, и смешно одновременно. Но отлипать друг от друга не хочется. Неожиданно ручка проворачивается полностью, а замок жалобно щелкает. Я не верю своим глазам, но дверь медленно приоткрывается. Молодой семинарист по финансовому праву смотрит на нас так, как будто его сейчас хватит инфаркт, а потом мучительно краснеет. — Здрасьте, — холодно говорю я. — Здрасьте… — безлико вторит он. Дверь оглушительно захлопывается. Мы с Малышом смотрим друг на друга несколько секунд, а потом начинаем ржать, как припадочные. — Что ты смеешься?! — я машу рукой на Малыша, попрекая, хотя у самого живот сводит от смеха. — Что, если он расскажет? — Ты его лицо видел? — тот уже задыхается, а в уголках глаз блестят слезы. — Он тебя насмерть перепугался! Нафига ты с ним вообще поздоровался? — Ну, типа, вежливость… Он у нас семинары ведет… Осознав абсурдность моей логики, мы снова взрываемся смехом. Я аж опираюсь о раковину, пытаясь отдышаться. — Хорошо, что мы не были голые, — замечает Малыш. — Еще бы мы были голые! — в сердцах восклицаю я и утыкаюсь лбом в его плечо. Малыш смеется уже тише и ерошит мне волосы. Мой Малыш. Когда я наконец прихожу в себя и в уголках глаз высыхают слезы от дикого ржача, Малыш удивленно вдыхает, аж прикрывая рот рукой. — Теперь-то дверь точно не заперта! — возбужденным полушепотом сообщает он, словно великое открытие. Задыхаясь от очередного приступа смеха, я иду закрывать замок. Надеюсь, на этот раз надолго.