Совсем влюблённый

      Юнги со своей сахарной кличкой, в которой подразумевалось совершенно другое, со своей бледной кожей и самой искренней и мягкой улыбкой из тех, что Чимин видел, с тонкими ногами и запястьями, и большими ладонями, с отборным матом, который он себе мало с кем позволял, на самом деле, захватил сердце Чимина. Юнги не был грубым, его сердце было чистым, и даже когда он матерился, он делал это абсолютно ловко, ровно и спокойно, и только по особым случаям. Когда его будили, например, а он очень хотел спать. Чимин вёл себя по-дурацки, часто мешая ему, только чтобы посмотреть на недовольное заспанное лицо и растрёпанные со сна белёсые волосы, чтобы подлезть под бок безнаказанно и слушать ворчание, и наблюдать, как Юнги снова, сам не понимая этого, проваливается в сон.       Юнги был добрым и всегда, наблюдая за тем, как мало еды Чимин берёт себе в столовке и в кафешках, перекладывал ему кусочки своей, смотря волком, если тот называл себя жирным, а потом дождался того, что Чимин обнаглел и сам начал таскать еду у него из тарелки. Юнги никогда не был против этого, хотя у него не было много денег, чтобы угощать Чимина. Но брать своё он мог позволить.       Они начали общаться осенью прошлого года. Наступало первое лето после их знакомства, и они оба знали, что хотят провести его вместе, сгорая под ярким пусанским солнцем.       Юнги, забросив пианино, учился играть на гитаре, которая простаивала у Чимина дома, но Чимин, зная его, понимал, что с началом следующего учебного года тот всё равно снова усердно засядет за клавиши. С наступлением тепла, тем не менее, они всё реже сидели в тесной, жаркой комнате, которая полнилась вещами-воспоминаниями. Юнги всегда ворчал и на тему этого, но Чимин знал, что сердце любого, кто смотрел на его комнату, наполнялось теплом. Особенно Юнги. Юнги тоже любил Чимина, и все билеты, и зарисовки, и фотографии, связанные с ними обоими, на самом деле грели его сердце. Чимин не мог в это не верить, Юнги должно было греть то же, что грело его. Чимин в какой-то мере считал того своим соулмейтом, хотя никогда не решался об этом заговорить.       Чимин хотел сбежать с ним, уехать куда-нибудь на дешёвой машине и поцеловаться, и курить одну сигарету на двоих, питаться только едой с заправок и закусочных и встречать рассвет, и впервые сильно напиться. Он осознавал, что это было лишь мечтой, которая никогда не исполнится, и мечтал более реально тоже — просто однажды поехать с Юнги куда-нибудь, где будет красиво и много сувенирных лавок, чтобы купить в них ненужной мелочёвки. И станцевать на большой сцене. Хотя сложно сказать, было ли это реально для него.       В любом случае, Юнги всегда считал, что мечтать нужно, и мечтать о несбыточном тоже правильно. Он не понимал тех людей, у которых не было мечты, но и к ним относился с пониманием и уважением. И всё-таки Чимин был рад, что не является одним из них.       Да, сбежать они не могли, по крайней мере, сейчас, но Юнги, тем не менее, обещал достать алкоголь, и в один из дней достал. Они притащили кучу дешёвой, вредной еды, и устроились на каком-то пляже, забравшись как можно дальше, чтобы рядом не было людей. Юнги был в панамке и, хотя пекло уже не так сильно, он всё равно щурился от солнца, открывая стеклянную бутылку теплого вина, и он был очарователен.       Они пили из горла по очереди, и было не супер вкусно, но Чимину хотелось просто потерять голову, почувствовать себя свободным и молодым, и немножко безумным, как все эти персонажи фильмов, которые лучатся юностью и счастьем и уезжают на пикапе в красивый закат. И если он сорвётся и поцелует Юнги, списать это всё потом на алкоголь.       Они, как дураки, подкалывали друг друга по какой-то херне, и в какой-то момент Чимин побежал к воде, чтобы брызнуть ею в Юнги. Тот, равнодушно сидящий на пледе, который они притащили, естественно, не приблизился к нему ни на шаг, и вся вода, которую Чимин набрал в руки, утекла, пока тот добежал до Юнги. Но брызги оставались, и Юнги явно не нравилось, когда в него летели солёные капли, но разгорячённый, опьянённый Чимин только смеялся весело и чуть истерично. Пока Юнги не поднялся-таки на ноги. Он не собирался бежать за Чимином, но тот зачем-то стянул с себя футболку и шорты и кинулся в воду, счастливо смеясь. Юнги знал, что тот любит купаться, но в июне вода ещё не была самой тёплой, и он сам тем более не хотел заходить в неё. Он почти не купался с того случая в детстве, когда чуть не утонул.       Тем не менее (хотя, скорее, особенно поэтому), то, что Чимин полез в море пьяным, совсем Юнги не устраивало. Он лениво позвал его обратно, но Чимин не отозвался, хотя обернулся. Чимин наоборот звал его, Юнги, к себе.       Юнги слышал громкие «Шуга-хён», «хён» и смех, и он улыбался, хотя не одобрял это, но к воде не шёл. Пока улыбчивое, маленькое лицо Чимина, с которого Юнги не сводил глаз, не опрокинулось назад, в воду. Казалось, он за что-то зацепился, и Юнги понимал, что тот не стал бы просто так нырять в солёную воду, даже пьяный.       В тот момент его страх никуда не делся, но, промедлив пару секунд, Юнги вскочил, сбив плед, и в воду понёсся прямо в одежде, такой же пьяный и такой же глупый, такой же подросток. Нырнул в солёную гадость там же, где был Чимин, боже, блять, слава богу, что рядом с берегом. Наткнулся на него руками, — благодаря вселенную, что наткнулся, потому что он под водой ни хрена не мог раскрыть глаз и, соответственно, ничего не видел, — на тёплое, скользкое тело, и потащил на себя. Глубина была не больше полутора метров, буквально, и Чимин, наверное, просто растерялся и впал в ступор, когда попал под воду, но, блять, это ничего не меняло. Когда Юнги вытащил Чимина, то сам не понял, как, но швырнул его ближе к берегу, и тот, задыхаясь и кашляя, вылез, а сам Юнги за ним, с таким бешено бьющимся сердцем, такой напуганный, весь холодный от страха. Навалился на маленькое туловище и сгрёб руками, подтащил дальше от мокрой линии воды. С ткани его плотной кофты текла вода, и они оба измазались в песке. Чимин был, как Юнги тогда показалось, едва в сознании, но на самом деле тот был вполне живой и думал почему-то о том, что Юнги не должен носить при нём такую одежду. Он всё видел, плечи, изодранные шрамами по бокам и с внутренней части, прилегающей к телу, и тело само тоже видел; правда, мельком, но он любил худобу Юнги и его широкие, но сутулые плечи. Мозг Чимина максимально абстрагировался от происходящего, пока мог.       Юнги дрожал на нём и, кажется, плакал, потому что, может, глаза слезились от морской воды, да ведь, хён, пожалуйста? Чимин, отдышавшись кое-как, найдя в себе какие-то силы, сел прямо с ним, так и не отцепившимся.       — Юнги-хён, я зацепился просто, я... — произнёс он тихо, пытаясь оправдаться, объяснить, снова кашляя, и его глаза тоже уже слезились, — почему-то не получалось всплыть...       На Юнги не было больше панамки, и он казался меньше, когда так напуганно, чувственно обнимал. Он ничего не ответил.       И чуть позже, когда дрожь немного прошла, ослабил руки. Чимин (теперь дрожью било его) прошептал ему, ткнувшись носом в мокрое ухо, что нужно раздеться и вернуться на плед. Они дошли и отряхнулись еле как, и Чимин подобрал свою одежду, хуй знает где найдя силы, а потом кинул её на плед. Юнги стоял на ногах ровно, но его всё ещё трясло, и лицо было пустым и безразличным.       Чимин знал, что с ним не всё было в порядке, и Юнги часто чувствовал себя тревожно и несчастно, и Чимину казалось, что он мог подарить ему лучшие эмоции, избавить его от этого в моменты, когда они рядом, а теперь он спровоцировал подобное дерьмо. Он запретил чувству вины снедать себя и, подойдя, нерешительно стянул с Юнги сначала кофту, а потом и футболку. Натянул на него свою, промокшую всё равно от влажной кожи, а потом сказал ему снимать шорты и трусы. Юнги посмотрел на него более осознанно и стянул послушно, и не прикрылся, только отвёл взгляд, смотря мимо. Он и так был обнажён перед ним, во многом был. В чём только мог себе позволить.       Чимин смущённо передал ему шорты, и Юнги натянул их тоже. Они повисли наверняка у него на заднице, зато в талии сели нормально, думал Чимин, и это немного спасало его от всех остальных мыслей. Сам он остался в одних промокших трусах, но Юнги смотрел на него выжидающе, будто хотел, чтобы тот тоже переоделся. Чимину было не во что.       — Ты тупой, — сказал ему Юнги, и голос будто скрипел и был тяжелым, и Чимину стало больно, конечно, от того, что он произнёс. Ему. Юнги сказал это ему, его назвал тупым. Юнги на него злился и был с ним грубым.       Чимин и не думал, что когда-то попадёт в такую ситуацию. И он больше не мог избегать всех мыслей, что накинулись на него мгновенно, стягивая всё внутри гадкой ненавистью к себе.       Он осел на плед, обнимая себя за плечи, правда, тупого и ещё уродливого, и поставившего обоих под угрозу. Юнги постоял рядом немного, а потом стряхнул их вещи с пледа, и поднял его свободный край, и плюхнулся на песок под боком Чимина, укутывая того сзади. Несмотря на ту херню, что Чимин вытворил, Юнги всё равно заботился о нём.       Юнги действительно больше не дрожал так сильно. Чимин почти беззвучно плакал, приложив маленькую ладонь к лицу, и сам он казался себе сейчас маленьким и жалким, опустившимся ниже плинтуса в глазах того, кого он так уважал.       — Хён, прости меня, — прошептал. Сделал попытку, никчёмную, как он сам.       Юнги, кажется, даже не взглянул на него. Подхватил бутылку вина недопитую, отряхнул от песка и сунул ему в ещё мокрые руки, скомандовал:       — Допивай.       Чимин на него посмотрел, думая о том, как сейчас глупо и несчастно выглядит, и послушался тоже. Допил: оставалось немного, но вино было от солнца и нагретого песка почти горячим. И мерзким.       — Я тупой, жалкий придурок, — заговорил Чимин снова, и в горле скребло от соли, которая вином не смылась, — прости. Зачем я тебе такой уродский и нелепый, я правда не понимаю, я даже не красивый, и я просто хочу всего этого, как у всех, по-настоящему влюбиться и держаться за руки, и целоваться, и чувствовать себя хорошо, чтобы было весело и... и вот что я на самом деле делаю, хуйню одну, — поток речи Чимина был хаотичным и откровенным, но он из-за эмоционального перенапряжения попросту не мог остановиться. — Я не хотел заставлять тебя волноваться, я просто... просто придурок.       Юнги, дослушав, посидел неподвижно несколько секунд, смотря в пустоту, а потом зачем-то завалил его и снова свалился сверху, и теперь Чимин чувствовал его дыхание, винный запах, потому что Юнги, опираясь на руки, дышал ему в щёку, и ещё Чимин ощущал грудью, как двигалась его грудь.       — Со мной? — тихо спросил Юнги, приподнимаясь, но не смотря в глаза. Чимин всё равно видел его взгляд, тёмные опухшие глаза, их наивный милый разрез. И голос Юнги звучал как будто более пьяным, так, словно он не позволил бы себе трезвому говорить этого. Может, он пил ещё, когда Чимин убежал к воде?       Сейчас сработал его селективный слух. Такое с Юнги случалось редко, он обычно слышал всё и анализировал в целом, очень остроумно и ёмко высказываясь после. А в этот раз он наоборот зацепился за одну фразу, за то самое желание Чимина. Может быть, за его мечту? Юнги любил мечты.       — Что?       — Любовь, — голос Юнги прозвучал ещё тише, как когда он засыпал или совсем не хотел отвечать. В интонации сочилась надежда, явно и обнажённо. Юнги не пытался скрывать. И Чимин вдруг понял. Обхватил руками его лицо, и Юнги поднял взгляд, а потом Чимин повалил его на бок, чтобы Юнги над ним не нависал, а лежал напротив. И поцеловал.       Чимин не умел целоваться, и Юнги не умел тоже, и от них юным желанием полыхало и жаром, облегчением после испуга. Губы у Юнги были мокрые от соли и мягкие, неожиданно мягкие; Чимин много раз представлял, что поцелуи ощущаются суше, а внутри рта должно быть мокро и сладко. Сладко не было, во рту Юнги не было вкуса, но их слюна мешалась, и вскоре поцелуй окрасился вином. Когда Юнги попытался отстраниться, Чимин сначала не совсем осознанно дёрнулся к нему, будто ждал, что, отстранившись, Юнги уйдёт. Он не хотел отпускать, они оба это почувствовали. И, хотя Юнги упрямо оторвался, он уткнулся Чимину в шею. И он никуда не собирался уходить.       Это «любовь» было пьяным и очевидным, и Чимин всё равно боялся, и всё, что он чувствовал к Юнги, мешалось с ненавистью к себе.       Плед был влажный и весь в песке уже, И Чимин мёрз, но одежды никакой у них не было, только мокрая. Они лежали молча, сначала не решаясь больше даже прикасаться друг к другу. Юнги обнял его за спину чуть позже, и когда он провёл по ней ладонью, Чимин вздрогнул от щекотки и приятного, возбуждающего чувства, и от собственной реакции всё его лицо загорелось, и снова захотелось плакать. Юнги провёл ещё раз, вырывая вздох, и спросил:       — Ты возбуждаешься от этого? — и его слова прозвучали абсолютно трезво. Юнги говорил в шею. Чимин осознавал, что он не мог, говоря такое, смотреть в глаза. Обычно Чимин поддразнивал Юнги за это, но сейчас он испытывал облегчение от того, что не приходится сталкиваться взглядами.       — Хён, нет, я просто... — попытался оправдаться он, почему-то стыдясь самого себя и реакции собственного тела, но Юнги оборвал его.       — Это нормально, — отрезал он, потому что знал, сам знал ответ на свой вопрос, — я буду знать, — и добавил, подтверждая мысли Чимина. — И я не собираюсь сейчас ничего делать.       Чимин заткнулся.       Юнги больше рукой не двигал, просто обнимал его так, и спустя время произнёс (голос звучал теперь действительно сонно):       — Я люблю тебя, — а потом стал чётче, — и мне стыдно, что я назвал тебя тупым. Мне кажется, я бы резал уже не по плечам, я бы просто хотел умереть, если бы...       — Нет, хён! — его ужаснуло то, что Юнги имел в виду, Чимин ненавидел думать об этом, о всех этих порезах, и о том, где бы они могли ещё быть. — Нет... Нет, — произнёс он тише, отстраняясь от Юнги и заглядывая в его покрасневшие глаза. Лицо у Юнги было в песке: щека, ресницы и кончик носа, — прости меня. Прости. Я... Я тоже... — и потом он сам отвёл взгляд и рванулся от Юнги. Переоценил себя, даже до конца договорить не смог.       Юнги был в большинстве случаев более смелым и на сто процентов более морально зрелым из них, был спокойнее и понятливее. Чимин был тупым и хаотичным, и сейчас он сидел, повернувшись к Юнги ссутуленной спиной, перебирая пальцами, и он боялся, сам не понимал, чего, но боялся. Хотелось закричать или сжаться и ссутулиться ещё сильнее. Может быть, исчезнуть. Эйфорию крыло внутри теперь мерзким ураганом сомнений и затаённой боли.       — Если жалеешь, просто забудем, — предложил Юнги. И его голос звучал никак. Как выглядело то его пустое лицо, когда он переодевался в одежду Чимина, будто робот, на автомате.       — Нет! — откликнулся Чимин, поворачивая голову. Потом повернулся полностью и вдруг почувствовал себя и в своём теле неуютно, ощутив складочки на животе, вспомнив, как Юнги между делом когда-то сказал, что ему нравятся накаченные тела. Если Юнги был влюблён в него, Чимина, тот должен был соответствовать его представлениям о привлекательном партнёре, так ведь? На самом деле, он очень хотел пресс, но он не мог. Был склонен к полноте и быстро набирал вес. В общем... Проще сказать, был жирной безвольной свиньёй, даже пальцы у него были мерзкие и толстые. А Юнги ещё ему еду свою отдавал. Как он вообще смотрел сейчас на Чимина без отвращения? Или, может... Может, с отвращением и смотрел.       Чимин закрыл руками живот и выпрямил спину, не глядя на Юнги. Зачем повернулся?       — Ты стесняешься? — спросил тот недоумённо, приподнимаясь. Будто для него это было обычным — не стесняться себя, не ненавидеть своё тело. Хотя это было не совсем так, и перед Чимином Юнги тоже не сразу смог стянуть толстовку и делал это редко, и Чимин пытался комфортить его, как только мог.       В обычной ситуации он бы мыслил чуть рациональнее, осознав, что, раз он нравится Юнги, значит, тому, скорее всего, плевать на какие-то обычные для людей вещи, такие как животик, как и самому Чимину плевать на его худобу и шрамы (только больно из-за того, что Юнги сначала себя изрезал, а теперь сам же себя за это и ненавидит).       Да, в обычной ситуации Чимин бы всё равно стеснялся, наверняка, но сейчас он совсем нехорошо чувствовал себя из-за этой открытости, оголённости. Неправильно. К тому же, он только что пережил ситуацию, которая выбила его из колеи, и ещё они... они с Юнги перешли границы. Стали кем-то другим друг для друга, и теперь нахождение с ним рядом ощущалось иначе. Не плохо, но по-другому. Непривычно. Поэтому Чимин переживал ещё сильнее.       Он опустил голову ниже.       — Я жирный, — произнёс тихо. Эти слова из его уст не были чем-то новым для Юнги, Чимин часто позволял себе так высказываться. Хотя он знал, что Юнги никогда не приветствовал такие его слова по отношению к самому себе. Но тот никогда не делал того, что сделал сейчас.       Он протянул ладонь, пробрался ею под руки Чимина и коснулся его живота.       — Спину необязательно держать, — произнёс он тихо, не отвечая на конкретную фразу, и тогда Чимин посмотрел на него.       Юнги действительно не считал его мерзким.       Чимин позволил себе расслабиться. Насильно, стыдясь, но позволил. Кожа снова сложилась в складки. Юнги провёл по ним пальцами и погладил Чимина по боку, глазами следя за своими же движениями сосредоточенно. Завороженно.       — Нет, я собираюсь кое-что сделать. Сейчас, — произнёс он, вдруг передумав, и Чимин мгновенно понял, что Юнги имел в виду. А потом он добавил: — Дашь мне приласкать тебя, Чимин-и? Я постараюсь сделать хорошо.       Блять, у Чимина от его слов нежностью порвало сердце.       Он не мог отказать, потому что сердце сразу так учащённо забилось, наполняя всё внутри тревогой, но иной, чем раньше, и желанием.       — Хорошо, — еле смог выдавить из себя он, борясь с желанием опустить голову ещё ниже.       Чимин проследил за его лицом глазами: Юнги медленно закусил губу. А потом попросил его лечь на спину. Совсем тихо.       Чимин лёг, и Юнги, опустившись, коснулся рукой его бедра, заставив вздрогнуть. Потом поднялся обратно к лицу и поцеловал. Много раз поцеловал: сначала взасос, потом просто мягко в губы, по центру и в уголках, наклонился к виску, побуждая Чимина наклонить голову в сторону, и поцеловал ещё за ухом, в этот же момент поглаживая его тело своей ладонью и легко проводя по соску.       — Разведи ноги немного, — попросил мягко. Нырнул между его ног лицом и провёл губами по внутренней стороне бедра, а потом укусил и поцеловал.       Никто... Никогда, никто никогда, чёрт...       — Юнги! — вскрикнул Чимин напряжённо, поднявшись на локтях. Юнги тёрся лицом о его бельё. — Т-то есть, хён... — исправился он медленно и смущённо. Потому что Юнги посмотрел ему в глаза, и его взгляд был жадным и ярким, из-под мокрых осветлённых прядей. Он потёрся щекой о его член сильнее, видя, что Чимин смотрит. Смотря на него в ответ.       Блять, Чимин терялся в этом.       Юнги обхватил его член рукой через мокрую ткань и припечатался раскрытыми губами к выпирающей головке. Чимин, выгнувшись и захныкав, упал головой обратно на песок, а потом, когда Юнги остановился, снова приподнялся, чтобы посмотреть. Юнги стянул с себя футболку, а потом попросил его приподняться... Наверное, он мог бы сказать «приподними задницу», потому что в такой в ситуации ему в голову вряд ли бы пришло слово «таз». Но это было бы грубо, и Чимин понимал, что Юнги преодолел свой лимит грубости надолго, и он не сказал конкретно, а лишь коснулся его бедра. Его голос в этот момент дрожал.       Юнги тоже волновался. Он не чувствовал себя хозяином ситуации, он был таким же подростком.       — Мне хорошо, — произнёс Чимин, опуская голову, но приподнимая задницу и чувствуя, как под него что-то подкладывают. Футболка. Потом Юнги стянул его трусы, и Чимин опустился.       Одновременно Чимину стало стыдно и к нему пришло осознание, что Юнги подстелил под него футболку, чтобы его задница не была в ебаном песке. Юнги было важно, чтобы он чувствовал себя комфортно, и он пытался сделать для этого максимум, который мог обеспечить в этой ситуации. Хотя он делал всё это впервые, хотя тоже был совсем не готов. И нежность в сердце Чимина опять пересилила стыд и смущение.       Поэтому Чимин хотел его успокоить. Этими словами. И хотел, чтобы Юнги его поцеловал. Потому что он любил Юнги, и сейчас всё внутри него дрожало от этого.       — Поцелуй меня в губы, хён, пожалуйста, — попросил Чимин и осознал, что его голос тоже дрожал.       Юнги подвинулся ближе к его лицу и поцеловал, правда, поцеловал (почему-то Чимина удивило, что тот исполнил его просьбу сразу же, что не посмеялся над его откровенно высказанным желанием, хотя это было так в духе Юнги, что от него и нельзя было ожидать чего-то другого), ещё медленнее, чем в тот раз, поглаживая Чимина по щеке, впервые, на пробу, будто тоже пытался его успокоить. И Чимин растворялся в ласке.       А потом Юнги вернулся вниз. Обхватил рукой его член и провёл несколько раз, и Чимина накрыло. С его губ сорвался вздох, и глаза сами по себе закрылись. Юнги поцеловал его в живот.       — У тебя самое красивое тело, — прошептал он в его кожу, но Чимин услышал, — я люблю его, и мне плевать, что ты об этом думаешь, я люблю твой живот, складки на нём, и твои пальцы, и бёдра, ты понял? — после этих слов он укусил слабо туда же, куда только что целовал. Его слова звучали грозно. — Только посмей накачать пресс или похудеть, если ты будешь делать это, страдая, я знаю тебя, Чимин-и, — он говорил это, мастурбируя ему, и это было невероятно странным, невероятно приятным. А потом Юнги взял в рот и начал сосать.       Чимин понимал, что он не умел. Юнги просто действовал по наитию, придерживая его бёдра, чтобы Чимин не толкнулся, и всё равно давился.       Впрочем. Чимину было плевать, что Юнги не умел. Это всё выбивало его из колеи нахрен. Это убивало его, то, как тесно губы Юнги обхватывали его член, как жарко и мокро было у него во рту. Чимин хотел кончить прямо сейчас.       — Не бери глубже, — выдавил он из себя, приподнимаясь, чтобы посмотреть на Юнги, — не давись, просто оближи, не надо глубоко, я... — он дёрнулся. Юнги приподнялся и провёл языком по его головке, толкаясь в щёлочку.       Чимин закрыл глаза и простонал.       Юнги выпустил его член изо рта и провёл языком снизу вверх, а потом взял в рот снова. Он старался. Слёзы собирались в уголках глаз, но он хотел, хотел, чтобы...       Чимин вздрогнул и опустился на песок.       — Нет, нет, — он весь напрягся. Зажал рукой свои прекрасные губы и замычал, и его член запульсировал, Юнги чувствовал это своим ртом.       Боже, Чимину было стыдно. Ему было стыдно кончать при нём. Ему в рот. Кончать от того, что Юнги ему сосал. Тот не знал, что именно Чимину было стыдно, но это заставило его возбудиться сильнее.       Юнги снова толкнулся языком в щёлочку на головке и, убрав одну руку с бедра Чимина, провёл рукой по волосам у него в паху, а потом обхватил рукой член, почти выпуская его изо рта, но продолжая вылизывать головку.       Чимин снова захныкал, заглушая это ладонью, и опять дёрнулся. И больше не сдержался. Сперма брызнула несколькими толчками, и Юнги насадился ртом глубже, посасывая.       Чимин вздрогнул ещё несколько раз и обмяк, расслабленный, позвав его по имени уже после оргазма. Юнги закашлялся и сплюнул его сперму в песок рядом, а потом, облизнув губы, произнёс суетливо и неловко:       — Я хочу потереться об твою ногу, можно?       Чимину хотелось заплакать и засмеяться, Юнги был таким милым, таким неловким. Как только ему стало не нужно концентрироваться на удовольствии Чимина, он откровенно попросил о том, чего хотел. Это было... было чертовски приятно, что он думал лишь о Чимине, пока тот не получил оргазм.       — Да, давай, — произнёс Чимин, приподнимаясь и сводя ноги. Он тяжело дышал, и всё его лицо пекло от не уходящего смущения.       Юнги расстегнул шорты, несколько раз провёл по своему члену. Начал тереться о ляжку Чимина, закусив губу, почти не дыша и прикрыв глаза. Он двигался загнанно, перевозбуждённый, и Чимин внимательно смотрел на его лицо и вниз, на то, как всё выглядит. Руки Юнги, на которые тот опирался, дрожали от напряжения. Чимин чувствовал, как его кожа начинает саднить от трения. Но ему... ему было приятно. Чувствовать, как Юнги ускоряется, слышать, как он начинает дышать чаще.       — Кончи для меня, хён, — произнёс Чимин тихо, и Юнги выдохнул рвано, напряжённо. — Давай, ты сделал мне так хорошо, мой Юнги-хён, кончай, — продолжил бездумно, следя за движениями Юнги глазами, и напрягая бедро. Как только он сделал это, Юнги кончил на его кожу, закусив губу, без единого звука, но Чимин увидел, что Юнги едва удержался над ним. После оргазма тот продолжил тереться об него, постепенно замедляясь, пока его член не стал слишком чувствительным. Юнги снова качнулся, и Чимин мягко удержал его, касаясь пальцами красной щеки и заставляя посмотреть на себя.       — Всё в порядке? — спросил осторожно.       — Да, я... — глаза Юнги лениво, мягко прикрылись и открылись снова, и он облизал губы. — Хочу лечь, нужно вытереть тебя.       Он приподнялся, натянул и застегнул шорты и вытащил из рюкзака пачку салфеток. Сел рядом и коснулся пальцами собственной спермы на животе Чимина.       — Хён! — произнёс тот, смущаясь. Добавил потом: — Может, я сам?       — Мою сперму хочешь вытирать? — спросил Юнги и тихо усмехнулся. Чимин надулся, спросил:       — Хочешь сказать, мне это должно быть противно?       Юнги пожал плечами и сам аккуратно всё вытер, как мог, салфетками. Лёг рядом, но большей частью тела — на Чимина, и головой — на его грудь. Тот погладил его по волосам.       Это было естественно. Бесстыдно, но естественно. Правильно.       — Тебе нравится лежать на мне? — спросил Чимин тихо, заметив эту тёплую особенность Юнги.       Тот отозвался тихим согласным звуком и устроился поудобнее. Он был лёгким, и лежать с ним было приятно и тепло.       — Мне было очень хорошо, Шуга-хён, я... Это совсем по-другому, чем... Чем когда я мастурбирую. Это очень приятно, спасибо, мне понравилось. Чимин хотел похвалить его, поблагодарить его, и пусть он не мог говорить грязные уверенные комплименты, и к тому же думал, что звучал по-детски и глупо, он хотел перебороть эту неуверенность, и Юнги приподнялся и поцеловал его.       — Мне тоже было хорошо, — произнёс он, опускаясь обратно на него. — Мне... мне нравятся те вещи, которые ты говоришь, — говорит он тише. — Ты мне очень нравишься, — рукой Юнги выводит маленькие кружочки на его груди.       — Ты мне тоже очень нравишься, — тут же отзывается Чимин и приподнимает руку, неуверенно опуская её на плечо Юнги и проводя пальцами по контурам шрамов.       — Ты можешь сказать потом. Про любовь. Я не жду от тебя этого сейчас, — произносит Юнги рассудительно, и его голос звучит просто и лениво, но Чимин знает, что это очень важно для него. Что у Юнги самое нежное сердце, и он мягкий и ранимый внутри.       Чимин тянется к нему и снова целует.       — Спасибо, — произносит он после, — и за всё, что ты сказал, тоже. — А потом просит: — Улыбнись мне, пожалуйста.       Юнги улыбается, и его дёсна и маленькие зубы обнажаются, и Чимин тоже улыбается и льнёт ближе, касаясь кончика его носа своим, совсем влюблённый.