happening

Я не могу сказать, насколько достоверна эта история. Я не творец, не писатель, я лишь наборщик, механически набирающий рукописный текст. Я не влияю на ход событий, я послушно переписываю идеальный почерк то ли Судьбы, то ли Бога.

      Господи, когда же тебе надоест трахать всех нас? — Ты что-нибудь чувствуешь? Оливер, честно, не понимает людей. Мальчик стоит на краю крыши заброшки и не прыгает с нее, держится за перегородку без страха упасть и просьб господипожалуста. Соскользнет — неважно. Соскользнет — поймают. У мальчика волосы светлые в грязи и мусоре, у мальчика вши, у мальчика лишай, у мальчика, кажется, бешенство, тут падай не падай все равно сдохнешь. Внизу люди думают, что строят свои жизни, а Оливер думает, что они играют по написанному сценарию. Не всегда качественному, не всегда стоящему внимания, как и его собственный. Бог сказал каждой твари по паре, а про Оливера забыл напрочь или не знает о его существовании. Потребность услышать хоть раз в жизни «ялюблютебя» с бешенной изощренностью разрывает грудину изнутри отросшими со временем когтями. Он чешет грудную клетку и соскребает с кожи засохшие коросты. И говорят, что любовь — это самое прекрасное чувство на земле. Говорят, что не поймешь, пока не полюбишь. Оливер не понимает. Он не понимает ничего, что касается людей.       Бог мой, подскажи мне, если я делаю что-то не так. — Чувствую голод, чувствую боль, чувствую отвращение к окружающему миру и самому себе. Я много чего чувствую. И чтобы понять очевидное не хватает то ли ума, то ли опыта. Честно, лучше бы пальчики соскользнули. Оливер не в активном поиске своей любви, на принцев надеяться не приходится, верхом на белом коне — тем более. Он вроде как на золушку не похож, и на Ариэль не смахивает, поцелуй любви только на парижских мостах, да в мультиках, а в жизни тебя таскают по приютам как беспризорника и когда бьют не хватает сил ответить. Он не хватается за каждую юбочку и не молит в голос «боже, хоть кто-нибудь, полюбите меня», и быть выброшенной на обочину подбитой псиной то ли уже привычно, то ли на самом деле нравится. Если честно, игровых фишечек-чувств хватило только на открытие жалости и наивности, на дополнительные нужны деньги и хорошие связи с Богом. Мэган с ним на короткой ноге, но и сам получил только отходы. Братец кричит: «начни уже жить нормально». А у Оливера недостаточно прорезался голосок, чтобы спеть ему в ответ «заткнись». Нормально — это как? — Нет, я о другом, — Голова крутится как поломанный болванчик без опоры и тормозов, он смотрит на Мэгана брошенной игрушкой и не возникает ни малейшего желания его пожалеть. Прыгай с крыши, останови колесо сансары, сделай передышку и запрыгивай снова. Начти сначала, Оливер. Начти с достигнутой точки невозврата. — Люди. Ты чувствуешь то же, что чувствуют они?       Господи, тебе известны все мои мысли и деяния, Господи, пожалуйста, не дай мне сбиться с пути. Грязный пальчик с обгрызенными под самое мясо ногтем указывает на целующуюся парочку и слова: «Мэг, зачем нужны чувства?» остаются без ответа. Оливер — это запутавшийся клубок неудач. Красивая коллекционная кукла, которую потеряли, которую случайно забыли на каком-то вокзале в каком-то городе с грубыми и неприятными людьми, которые кукол не любят, которые кукол ломают, и, честно, больно, когда просишь добра, а получаешь по красивой мордочке. Больно физически. Морально хочется только обратно к хорошей хозяйке. Куда «обратно» и насколько там лучше, чем на улице, он не знает. Мэган смотрит на него снисходительно, не отвечает даже обычное: «не забивай свою светлую головку умными мыслями», Оливер получает только ласку от конченого лучшего друга и Мэган не может ответить, потому что попросту не знает ответа. Если честно, Мэган трус. Он бежит на полной скорости от всех окружающих его проблем и забивается в пряничный домик ведьмы из сказок братьев Гримм, домик остается нетронутым до скончания сахарных времен, а ведьму тактично зажаривают в духовке с оливками в заднице и яблоком во рту, как чертову индейку на день благодарения. Проблемы — это для взрослых и самостоятельных людей, Мэган взрослый только в уме, на деле жрет пряничный домик и окошечко из глазури вылизывает язычком. Сахарная кома весело машет ручкой и вытирает заблеванный рот Мэгана платочком. Оливер не трус. У Оливера это слово выведено карандашом над девизом всей жизни «слабоумие и отвага», он стойко выдерживает каждую гениальную идею своего лучшего друга-уебана, даже если после них оболочку менять приходится, даже если после них кости неправильно срастаются и кривыми пальчиками неудобно подбирать с земли надкусанные куски хлеба. Мэган говорит: — Согласно одной японской легенде, от твоего сердца, через мизинец, тянется красная нить судьбы, которая связывает тебя с тем самым человеком, который предназначен именно для тебя.       И Господи, что же я делаю не так. Оливер таращит глазки на свои ручки и не видит никакой чертовой нитки, которая привела бы его к ответам на вопросы и юбочке, за которую можно зацепиться. Он воспринимает каждое слово всерьез и не задумывается о переносных смыслах. Метафоры сосут хуй, Оливер обычно тоже. Боже, любите меня хоть кто-нибудь. — Я ничего не вижу. Олли, ты когда-нибудь задумывался над тем, что твоя судьба стоит прямо перед тобой? Стоит и чешет ладони нестриженными ногтями, под которые забивается грязь и куски кожи. То ли своей, то ли чужой. Хуево думал, малыш. — Конечно, ты ничего не видишь. Под массивной подошвой хрустит разбитое стекло, камни и непонимающее тихое «Мэг?» от самого милого и невинного мальчика на свете, у которого в его оленьей черепной коробке за все века существования должна была устояться мысль, что существуют люди, которым в принципе плевать, кого драть и насиловать, даже если ты показываешь, что тебе больно. — Она в сердце, прямо тут, — Пока Мэган тыкает пальцем ему в грудь, Оливер наивно хлопает глазками и не думает о том, что все тараканы в голове лучшего-друга-потенциального-маньяка пришли в движение. Пока люди внизу охвачены своими заботами, на крыше короткое «у меня есть идея» не внушает никакого доверия, и мурашки под слоем грязной и пыльной одежды от кончиков пальцев бегут к голове со своим сигналом SOS. Инстинкт самосохранения включается только с ударом головой о ржавые перила.       Господи, ты смотришь? Инстинкт самосохранения заставляет тебя визжать в агонии, Олли, ты слышишь, как кровь бьет по вискам и грязное стекло разрывает твою грудину? Все хорошо, мальчик мой, все хорошо. Мэган бережно рвет мышечные ткни и ломает кости грудины без особо труда, Олли, мальчик, ты хотя бы слышишь, как кричишь? Мозг Оливера отказывается функционировать. Мозг Мэгана говорит ему, что он больной ублюдок и дает ему делать все, что только захочется. Японские легенды красивы и в них хочется верить, как в любую волшебную сказку. Мэган творит своими руками собственную легенду и наверняка связывает Оливера хоть с кем-то.       Бог мой, прости меня, если я совершал неправильные поступки. Господи, помоги мне встать на путь истинный. Благодарю тебя за жизнь, Господи, спасибо за каждую данную мне возможность реализовать себя. Тело Мэгана лихорадочно пытается восстановить вырванное сердце и руки дрожат, потому что чертовски больно, и Оливер не слушает его песни о том, что все будет хорошо.       Господи, спасибо за твое присутствие в моей жизни. По рукам и ногам ползут тараканы, а под ребрами копошатся личинки. Мэган бережно вкладывает свое сердце в грудину Оливера, а его забирает себе. Мальчик мой, все будет хорошо.        Господи, ты меня слышишь?