Тускарорское кладбище

Солнце печет — желтое и блестящее, как на веселом детском рисунке. Сэм приваливается к машине и рисует пальцем в небе недостающую улыбку; таким довольным он не был уже много лет. Небо тоже как на картинке, акварельно-синее, ни облачка. Так они и исчезают за горизонтом, небо и выжженная трава. На кладбище в основном кресты из выгоревшего дерева, вырезанные и сколоченные вручную, когда здесь еще был лес, а не пустыня. Кресты покосились, грубо нацарапанные буквы спеклись в новые имена. В центре стоит мраморная колонна в память падших во время Первой мировой войны. С железного ограждения вокруг нее облезла краска, но прутья не успели проржаветь — слишком сухой воздух. Кузнечики стрекочут в выгоревшей траве. Два суслика высовывают головы из своей норы и вылезают в поисках пищи. Дин с грохотом захлопывает дверь машины. Суслики вздрагивают, оглядываются и продолжают заниматься своими делами. * — Дай, — умоляет Дин, и Сэм даст. Скоро. Какая же Дин все-таки шлюшка. Он нетерпеливо тянет Сэма за ремень, расстегивая пряжку, не успевают они сделать и двух шагов от забора, и, возможно, Сэм однажды не позволит ему, заставит его подождать. Сегодня же он падает, как только Дин его толкает, спиной на землю, поднимая облачко красной пыли. Тень от креста падает на лицо, загораживая солнце. В солнечном свете он видит лишь силуэт Дина — прямая спина, кривые ноги; но лицо разглядеть не удается. Да и зачем, он знает, какое на нем сейчас выражение: полуулыбка, взгляд, который говорит гораздо больше, чем любые слова. Сэм ощущает жар земли спиной и слышит тихий щебет кузнечиков. Здесь так мирно, лишь они и природа, простирающаяся до самого горизонта. Он расстегивает ремень до конца и знает, что Дин облизывает розовые губы, знает это, не видя. Сэм вжикает молнией на джинсах и стаскивает их вниз на бедра вместе с трусами, вжимаясь голой задницей в землю. Он, будто приглашая, раздвигает ноги и слышит, как Дин сглатывает. Солнце припекает кожу на члене. Сэм чувствует, как тот встает под взглядом Дина. Сэм закрывает глаза и мысленно отгораживается от всего, кроме Дина. Тот проводит вверх рукой под футболкой Сэма, и кажется, будто Дин не может сдержаться, словно ему необходимо дотронуться первым. Он кладет ладонь на грудь Сэма, будто проверяя, бьется ли сердце. Быстро дергает Сэма за соски, но тот, зная Дина, ожидал этого. Он чувствует, как они затвердевают. Сэм лежит и ждет, а Дин касается его — проводит вниз по чувствительной коже внутренней стороны бедра и повторяет эту дорожку языком: из-под колена до промежности. Здесь он задерживается, надавливает на колени Сэма, и тот открывается перед ним еще шире. Дин поднимается выше, берет в рот и посасывает яйца Сэма, по одному за раз; потом отодвигает их в сторону и проводит языком еще ниже, вылизывая вокруг входа, — Сэм весь сжимается от прикосновения. Несмотря на жару, его пробивает дрожь. Сэм тянется вниз и обхватывает свой член, пару раз медленно и с намеком по нему проводит. Дин смеется, потом хватает его за руку и отводит. — Терпение, Сэмми. Вот же лицемер. Сэм смеется, громко и искренне, и стайка птиц, хлопая крыльями, взлетает в голубое небо. Потом он слышит, как Дин бросает одежду на землю. Он голый, и у Сэма сводит живот от одной лишь мысли. Сэм открывает глаза, когда Дин опускается на него — они трахаются без презерватива, потому что сейчас есть только они, больше никого. Замечает изгиб шеи Дина — голова откинута так, будто ему больно, но Сэм знает Дина и отличает блаженство от боли. Трепет мышц на животе, и Сэм тянется, чтобы провести по гладкой коже там, где еще недавно были шрамы. Дин издает тихие звуки, тихие стоны, которые поглощает воздух едва ли не до того, как Сэм их слышит. Но Сэм слышит — слышит и запоминает, прячет глубоко внутри каждый звук, который он сорвал с губ Дина, каждый звук — это часть их единого целого с Дином. Он хочет вцепиться в Дина, крепко схватить его за талию, притянуть еще ближе, хотя он и так уже в нем по самые яйца; хочет вцепиться в него и не отпускать этот миг. Он сжимает бедра Дина так, что остаются следы от больших пальцев; толкается вперед, шепча: «Пожалуйста», и «Домой», и «Ты мой», и «Я люблю тебя». Они дрожат, и Сэм не может сказать, кто начал первым, не может отличить свой жар от жара Дина, не может сказать, где кончается он и начинается Дин. Дин — центр его вселенной, и ему было бы все равно, если бы в этой вселенной больше ничего не было. — Боже, — шепчет Дин, а может, Сэм. А может, оба одновременно. Они постоянно говорят одновременно, «Блядь» и «О боже», в унисон, и без этого Сэм чувствует себя так, словно чего-то не хватает. Сэм тяжело дышит, словно пробежал пару километров, хотя после бега сердце никогда не стучит так сильно и дыхание не сбивается. Жар разливается по животу. Это Дин заводит его. А он заводит Дина. Заставляет стонать и умолять, и стыда между ними совсем не осталось (а может, никогда и не было), только не тогда, когда они так сильно хотят друг друга. Кончая, Дин воет, как животное, дико и протяжно. Будто криком хочет поставить на нем клеймо. Он изливается на живот Сэма. Сэм кончает молча, проглатывает звуки и хранит их, чтобы рассказать Дину, когда-нибудь, когда он будет спать или умирать; когда-нибудь он выпустит их и расскажет все Дину. Хотя, думает он, Дину и так все известно. * Солнце светит. Небо голубое. Кузнечики щебечут, потому что именно этим кузнечики обычно и занимаются, а суслики роются в поисках еды, потому что другого выбора нет. Сэм тоже делает выбор: он трахает своего брата на кладбище, под огромным, словно с детского рисунка, желтым солнцем. Он лежит и улыбается, глядя в небо. В согласии с собой. В согласии с Дином. Конец