Я скучал, братишка

      Последняя надежда солнца оставить после себя хоть немного тепла на грядущую ночь проникала в окна, скользила по земле и хваталась лучами за всевозможные поверхности, лишь бы удержать своё царствование в небе ещё хоть на несколько минут. В это время года всегда рано темнело. Прохладный воздух пробегал по улицам, подбрасывал опавшие, почти совсем исчезнувшие листья вверх, заставлял ёжиться и кутаться сильнее в шарф, ускоряя шаг. Правда, несмотря на столь неприятную погоду, улочки были полны людей. Привычная суета, доносящиеся отовсюду разговоры и хохот поднимали настроение. Домой уже заходили с улыбкой на лице, а может и с какой-нибудь выпечкой или украшением, которое торговцам удалось всучить в руки. Мондштадт — город свободы. А народ привык наслаждаться этой свободой сполна.       Сквозь толпу с завидной лёгкостью пробирался молодой человек. Наверное, он один из немногих, у кого не менялась одежда в зависимости от времени года. Обычные тёмно-синие брюки, белая рубашка и выделяющийся жилет с меховым воротником по одной стороне. Перед такой узнаваемой и почётной личностью в городе сложно было не расступиться. Девушки тут же дарили улыбки и хихикали между собой, а тот был и не против, лишь подогревая их интерес омутом сине-сиреневого глаза. Высокие сапоги ступали на веранду, а юноша устремил взгляд вдаль, на могучие горы. Такой пейзаж всегда вызывал умиротворение, но не у него. Сейчас сердце ныло, а на душе было неспокойно. Герой с трудом набрал в лёгкие холодный воздух, закрывая глаза, а после снова натянул привычную добродушную улыбку. Говорят, ветер несёт за собой череду перемен. Вот только узнать невозможно, чего ждать от этой бури…       В таверне повис терпкий аромат вина. Запах был настолько привычен, что и вовсе казался незаметным. Только тем путникам, пришедшим сюда озябшими с улицы, чтобы отдохнуть или согреться, он приятно ударял в нос, согревал душу и тело изнутри, оставляя все проблемы за стенами. А сейчас и путников не было видно. Отдалённо доносились шаги и тихий стук задвигающихся стульев. В немного пыльные окна бил свет, привлекая внимание на прекрасный закат, падающий в реку.       — Извините, мы уже закрываемся.       Следом за надоедливым скрипом двери послышался спокойный голос, но довольно безразличный и низкий для внешности своего хозяина. За барной стойкой спиной к вошедшему стоял стройный молодой человек с завидными густыми красными волосами, собранными в хвост. Он разбирал бутылки по полкам, как-то даже бережно протирая их.       — Да ладно, даже не пустишь? ~ — сквозь поражающую своей красотой и уверенностью ухмылку не проскользнула и капля тех истинных чувств, режущих сердце, словно ножом. А раны действительно оставались. Глубокие, неприятные, сводящее всё тело дрожью и судорогой, обволакивающие кровью органы. Давняя накопившаяся боль. А всё из-за этого холодного тона. Он всегда был таким. Все уже давно привыкли к этой незаинтересованности, в которой редко звучала хоть капля эмоций. Все привыкли… но не он. Нет, по отношению к нему такая холодность началась лишь несколько лет назад. «Лишь»? А может «уже», Кэйа? Прошло уже шесть лет, а ты всё не можешь свыкнуться с безразличием в свою сторону.       — … — собеседник сначала застыл на секунду, но после, не оборачиваясь и ни слова не говоря, поставил вино обратно в шкаф. Кэйа усмехнулся и прошёл вперёд. Манера парня разговаривать всегда веселила его. Ты же совершенно не ожидал, что я приду, верно? По правде, я и сам не ожидал…       — Я по делу, — сразу пояснил Кэйа и уселся на высокий стул, заключил руки в замок, оперев их на локти. Дилюк молча поставил на стол стакан с виноградным соком и продолжил убираться. Синеволосый опустил веки, а привычная улыбка начала рассеиваться, — ты же знаешь, что произошло? — каждое слово с трудом выдавливалось из груди, неприятно проходило через горло, будто вот-вот им подавишься. Но парень держался стойко, говорил серьёзно и с расстановкой.       — Не имею ни малейшего представления, — сухо отрезал бармен, а спустя считанные секунды молчания, кинул быстрый взгляд на посетителя. Тот ухмылялся, поставив подбородок на руку, так и говоря взглядом, что «ты всё знаешь». Но хватило малейшей встречи глазами, чтобы напрячься. На фоне бледноватой кожи лица, маски безразличия и спокойствия выделялись огненно-красные глаза. Горячий нрав скрывался за ними, глубоко внутри. Зрачки горели, а безликая ненависть заставляла Кэйю сглотнуть и сжать ладонь под столом. Но он никак это не показал, а лишь надменно усмехнулся, требуя правды. Рагнвиндр недовольно выдохнул и отвернулся.       — Фатуи снова планируют засаду, уже совершено несколько нападений в лесу. Альберих послушал, опустил взгляд и грустно улыбнулся. «Значит, действительно не знает…». Подумав, что это даже к лучшему, капитан сделал глоток из стакана и прикрыл глаза.       — Да, — через силу выдавил он, проглатывая очередной ком недоговоренности и эмоций, — мы думаем, что это действительно Фатуи.       — Как неожиданно, рыцари ещё не разучились думать, — Дилюк хмыкнул.       — По крайней мере, мы не рассчитываем на услуги Полуночного Героя, — Кэйа свысока усмехнулся, а слова давили в груди. Для чего ты отвечаешь тем же холодом? Ты хотел сказать совсем другое… Отчего же не можешь просто поговорить? Без всяких принципов и гордости? Казалось, вот-вот огромное острое копьё слов вонзится в самое сердце, заставляя долго и мучительно скулить, а затем умереть, только из-за того, что людям свойственно ранить, даже не замечая этого.       —… Зачем ты пришёл?       Вопрос стал точкой невозврата. Небольшое молчание, а затем ледяной тон, в котором жарким пламенем полыхала ненависть. Он будто проткнул тело насквозь, свёл судорогой. Руки задрожали, из-за чего пришлось их сжать в кулаки. Кэйа, не отрываясь, смотрел на парня. Челюсть напряглась: кажется, вот-вот сотрутся все зубы. Ну же, подойди ближе, расскажи обо всём. Крепко обними его, как не делал этого уже много лет, скажи о том, как дорожишь. Этот вечер просто идеален для восстановления отношений. Вы будете сидеть, разговаривать, делиться чувствами, как… как нормальная семья. Хех, семья… такое странное слово. В какой-то момент для них обоих крайне изменилось представление о семье. Понятия размылись в тумане, а мельчайшие частички от них разлетелись в разные стороны, ещё непонятно как поддерживая связь. Но создавалось ощущение, что на эти осколки только что наступил кто-то большой и тяжёлый, раздавив их окончательно. Когда-то все было нормально… Мы не были так далеко друг от друга. Альберих впервые в жизни понял, что еле сдерживает накатывающую истерику. Губы дрожат — они не могут больше держать фальшивую улыбку на лице. Рыцарь сжал стакан, сделал медленный глоток лишь для того, чтобы задержать слёзы хотя бы до выхода из таверны. Я пришёл поговорить. Я пришёл, через силу переступая гордость, чтобы обнять тебя. Я безумно хотел увидеться именно сегодня. Но ты… ты просто сука, которая своими принципами только что потеряла всё — того, которого у тебя даже никогда и не было. Он тихо поставил напиток обратно и судорожно вдохнул, в последний раз поднимая уголки губ.       — Ты прав… Я пойду, — Кэйа встал на ватные ноги, но держался привычно уверенно. Капитан что-то со звоном выгрузил из кармана на стол, после чего стремительно развернулся и каблуком от сапог оповестил, что уходит. Только остановился на секунду, прежде чем быстро уйти. Он в последний раз с наслаждением вдохнул настоявшийся запах алкоголя и, собираясь с мыслями, произнёс то, от чего язык изначально не поворачивался:       — Бывай, братишка.       Дверь хлопнула. А Дилюк расширил глаза, резко обернувшись. Что?       .       .       .       братишка?       Рагнвиндр прожигал взглядом закрывшуюся дверь. В глазах читались смешанные эмоции, да, причём такой коктейль, что и не опишешь. В голове просто не укладывалось: …братишка? Это обращение… Я не слышал его так долго… и вроде пустое слово, а сколько же оно несёт за собой.       «Братишка Дилюк». Сколько бы раз я не злился на это, сколько бы раз изображал недовольство и ненависть, мне до безумства нравилось такое обращение. В нем чувствовалась вся теплота и любовь — то, чего так не хватало мне в то время. Казалось, я был брошен всем миром, не понят людьми. Будто остался совершенно один и не видел пути к отступлению. Меня загнали в угол, все смотрели свысока, а я, как маленький зверёк, просто смотрел испуганно и беззащитно по сторонам и понимал, что ничего не могу сделать. И тогда из этого состояния ты всегда меня вытягивал. Я был холоден, груб, ненавидел тебя, но… ты всегда был рядом. Даже когда понимал, что никакой отдачи нет и не будет, ты всегда улыбался и заботился. По-своему, правда, но заботился. Мы росли. И совсем перестали видеться. Я не слышу от тебя милого и, наверное, чересчур лестного и детского «братишка», но такого приятного и любящего. Честно, я возненавидел тебя сильнее. Ты такой дружелюбный и приветливый со всеми, улыбаешься хитрыми глазами, а ведь ко мне ноль эмоций… только давнейшая злоба, и ни капли той теплоты, что была раньше.       Дилюк все ещё в шоке медленно переводил взгляд на стол и ещё сильнее расширил глаза, пошатнувшись на месте. Пятьсот моры за один недопитый стакан виноградного сока? Я не бедный, Кэйа. …. Что? Он пил виноградный сок? Окончательно ничего не понимая, защитник Монда опёрся о стену и приложил руку ко лбу, снова переводя взгляд на дверь. Он просто пришёл, заплатил и ушёл. Нет, этот человек никогда не делает что-то просто так. Он проверил, знаю ли я об очередном замысле Фатуи?       Альберих со всех ног побежал по улицам. Уже всё равно, кто встречался на пути, главная цель — как можно быстрее добежать до дома. Свободный от повязки глаз блестел на свету от подкатывающих слёз. Не было сил бежать, а ноги всё равно несли и несли дальше. Хотелось разорвать в клочья одежду, разодрать кожу ногтями, вбежать на какой-нибудь утёс и заорать, что есть мочи. Может быть, этот крик был беззвучным для других, вот только оглушающим для Кэйи. Тяжёлая голова гудела от напряжения, в ней бешеными ударами стучали барабаны. Звон в ушах затмил суету города. Почему ты ушёл? Ты никогда его больше не увидишь, и знаешь это, а сам лишь съязвил, не устоял перед холодом.       Ты идиот, Кэйа. Ты идиот…