Сосчитав все шрамы

      Едва ли не влетая в свои покои со своим новоиспеченным супругом на руках, Вейдер на ходу захлопывает двери за ними Силой, и лишь затем ставит Кеноби на ноги, выдыхая почти в губы, ради чего ему приходится склониться.       — Наконец-то мы вдвоем, любовь моя, — за фразой тут же следует несколько смазанный быстрый поцелуй в губы, и ситх не сдерживает улыбки.       Оби-Ван улыбается — его муж (и это слово звучит так тепло, так значимо, что голова начинает кружиться) такой же быстрый и несдержанный, нетерпеливый, как и в юности. Он нежно проводит ладонью по теплой щеке, чувствуя кожей где начинается давно уже заживший шрам и, смотря прямо в родные глаза, от чего-то шепотом просит:       — Эни, любимый, не спеши, — Оби-Ван приближается к лицу Вейдера. — Нам, — поцелуй в лоб, — некуда, — нежно губами в кончик носика, — торопиться, — почти невесомый поцелуй в границу между шрамом и здоровой кожей, — Эни, — почти целомудренный поцелуй в губы.       Вейдер с улыбкой жмурится, как довольный лот-кот на солнышке, и подставляет лицо тёплым нежным поцелуям, беря обе руки возлюбленного в свои механические ладони и лаская пальцы, переплетая их с собственными. Перехватывает его взгляд своим и золото, затопившее радужку, тает, демонстрируя ее истинный голубой цвет. Вейдер смотрит с нежностью. Он и без слов знает, что его любимый больше никуда не денется, но прямо сейчас хочет большего. Механические пальцы скользят вверх по запястьям, слегка задирая рукава. Благодаря их новой связи в Силе, Вейдер ощущает это так, как если бы касался его живыми пальцами, и радуется, будто дитя. Оби-Ван теперь лишь его.       Оби-Ван с замиранием сердца и восторгом смотрит, как тает ситхское золото в глазах возлюбленного, уступая место такой родной синеве, по которой он скучал все эти годы, и чувствует, как к глазам подступают слёзы счастья. Его Энакин… наконец-то его Энакин тут, с ним, наконец-то можно не скрываться, а чувстовать тепло пальцев (ох, спасибо Силе за новые возможности супружеской связи — пальцы Вейдера ощущаются будто из плоти и крови) на своих запястьях.       Оби-Ван улыбается мягко, переплетая пальцы одной руки с пальцами Вейдера и, чувствуя как горят щеки, вовлекает мужа в новый поцелуй, стараясь вложить туда всю ту любовь, трепетную нежность, яркое «я тебя никогда не оставлю». Вейдер отвечает на поцелуй и Оби-Ван теряется в приятных ощущениях теплых губ возлюбленного — чувствует как Энакин прихватывает губами его губы и углубляет поцелуй в ответ, касаясь языком осторожно, мягко прихватывая полные чувственные губы своими зубами.       Вейдер медленно отступает назад и тянет Оби-Вана за собой. Раз, два, три… четыре шага и он чувствует бедром кровать позади себя, откидываясь на нее и увлекая за собой своего мужа. Дыхание Оби-Вана сбивается почти сразу и он позволяет опрокинуть себя на кровать. Разница в росте перестает иметь значение, когда двое оказываются на горизонтальной поверхности. Вейдер опрокидывает супруга на спину и упирается ладонью в матрас, со счастливой улыбкой вновь глядя в любимые глаза. Вторая ладонь скользит по его груди, ненавязчиво спускаясь чуть ниже, но останавливаясь возле пояса брюк. На бледных скулах вновь пылает легкий румянец, будто убавляя Вейдеру с десяток лет возраста.       Оби-Ван чувствует себя совсем юным, а когда видит как загораются румянцем скулы и щеки Вейдера, стоит пальцам того достигнуть пояса, понимает, настолько его муж волнуется на самом деле. Оби-Ван, мягко улыбаясь, легко привлекает Энакина к себе, отвлекая поцелуем и переворачивая их, оказываясь меж его разведенных ног.       — Эни, родной мой, — шепчет Оби-Ван и легко, на пробу, целует обнаженную шею. — Ты позволишь..?       — Всё, что угодно, — ситх чуть шире разводит ноги, вздрагивая от прикосновения к чувствительной шее, едва не содрогается всем телом и обхватывает ногами бедра Оби-Вана, прижав его к себе.       Вейдер сам не сразу понимает, насколько бесстыдные желания транслирует прямо сейчас по их связи через Силу, не закрыв свои мысли от мужа, а когда осознаёт, то в этом уже нет никакой нужды. Пусть Оби-Ван знает всё, обладая в эту ночь без остатка не только его телом, но и мыслями, чувствами. Вейдер искренне любуется чертами лица своего мужа в приглушенном свете комнаты и проводит по его щеке прохладными пальцами       Оби-Ван чувствует, как его муж вздрагивает от лёгкого прикосновения к шее, и будто подкрепляют данное им разрешение хлынувшие на Оби-Вана жаркие, откровенные, вгоняющие в краску и проносящиеся по телу восторженным возбуждением, образы — он не может сейчас сказать, принадлежат они его воображению или Энакину. А может, это их общие тайные желания становятся явными в эту ночь. В эту прекрасную, первую во всем, ночь.       Стоит Оби-Вану поцеловать бьющуюся под кожей венку, широко лизнуть, чувствуя солоноватый вкус кожи Энакина и сам от этого теряя голову, совсем немного сжать её зубами, чтобы не сделать больно, как Вейдер, простонав, почти прохныкав, от кажущихся сейчас слишком чувствительными, будто все его ощущения помножились надвое, прикосновений к шее, прикрывает глаза. Предвкушение переполняет Вейдера, но впервые в жизни томительное ожидание кажется ему приятным, а не болезненным.       Оби-Ван чувствует тепло Энакина и сам плавится от жара в свадебных одеждах, и тотчас же он словно считывает его желание и тянется руками к застежкам белоснежного костюма, немного путаясь пальцами, но со старательным упорством расстегивая их до тех пор, пока нетерпеливая натура Лорда ожидаемо не берёт верх и оставшиеся застежки поддаются Силе. Джедай чувствует, как белый китель соскальзывает с него, лишь по тихому шуршанию ткани и прикосновению горячих ладоней Энакина, пальцы которого на коже заставляют вздрагивать и желать большего, но спешить не хочется — Оби-Ван ещё давно задумал в эту ночь показать Энакину, что тот прекрасен и любим.       Кеноби улыбается и, мягко целуя влажные припухшие губы мужа и перебирая пальцами волосы на его затылке, расстегивает застежки черного свадебного костюма Силой, даже не пытаясь сделать это пальцами — зачем, если можно коснуться ими открывшейся груди возлюбленного? Оби-Ван, нежно очертив пальцами выступающие ключицы, проводит раскрытой ладонью ниже и замирает, чувствуя, как бьется родное сердце. Быстро, громко, крича «я живой, я здесь, я рядом». И Оби-Ван хочет вечно слышать, чувствовать этот звук, и все сильнее любить своего Эни.       Вейдер укладывает ладонь поверх руки Оби-Вана, прижимая к своей груди чуть крепче. Удары собственного сердца ощущаются так, словно оно собирается проломить грудную клетку изнутри, оказавшись в любимой теплой ладони.       Как и все эти годы, каждую секунду он помнит, что его тело покрыто множественными шрамами. Но видя полные любви глаза любимого напротив своих, Вейдер прекрасно знает: от него не откажутся. Он знает, что Оби-Ван не видит всех этих физических увечий, поскольку глаза по-настоящему влюбленного не способны разглядеть изъянов. И все эти годы Вейдер был готов отдать полжизни ради того, чтобы на него смотрели так, как сейчас (и действительно отдал, проведя их в ожидании взаимности, выстроив внутренний барьер и оградившись от всего мира). И этот миг сейчас дороже, чем вся прошедшая жизнь.       Оби-Ван смотрит на Вейдера и лишь одно, многогранное и таящее в себе так много, чувство заполняет его — любовь. Всепрощающая, нежная, призывающая защитить, согреть, прижать к себе и не отпускать никогда (столько времени потеряно зря, столько времени Оби-Ван отрицал, разбивая сердце себе и своему мальчику, своему родному Энакину). Слова любви сами собой срываются с губ и ощущаются так правильно, так приятно. Долгожданные и правдивые, они предназначаются лишь этому синеглазому повзрослевшему мальчику, уже мужчине, что лежит под ним, откинувшись на темный шелк простыней.       Оби-Ван проводит пальцами по груди Вейдера, касаясь шрамов — они ничуть не портят супруга в его глазах, лишь вызывают острое желание защитить от всего мира, забрать всю боль из сердца возлюбленного, вместо нее вложив в него спокойствие и теплое чувство, что Энакин любим.       Вейдер зарывается свободной ладонью в волосы Оби-Вана, аккуратно уложенные по случаю свадьбы, и небрежно треплет их. Свои собственные и без того сейчас представляют из себя сплошной хаос, но также как и до всего остального, Вейдеру нет до этого дела. Пшеничные пряди падают на лицо, когда Энакин запускает в них пальцы, и мурашки бегут по позвоночнику Оби-Вана от интимности прикосновения.       Спустившись ниже, Кеноби прижимается губами к тому месту, где пару секунд назад была его ладонь — и не может не поцеловать один раз, второй, третий. Оби-Ван легко, невесомо, боясь потревожить былое, целует каждый шрам на груди Вейдера — этот у ключицы, тот на ребрах, вот этот совсем близко к соску (краснея, Оби-Ван вбирает его в рот и обводит языком), другой — на животе, почти на выступающей тазовой косточке. Джедай находит руку своего мужа и переплетает их пальцы, совсем не чувствуя холода металла — лишь покалывающее, родное до безумия, тепло. Оби-Ван любит Энакина и вместе с ним любит все его шрамы.       Вейдер почти дрожит от каждого поцелуя: кожа в области шрамов чувствительнее и оттого каждое прикосновение открывает ему целую гамму чувств, невиданных ранее, и он транслирует ее через Силу, желая поделиться с Оби-Ваном, показать, насколько неимоверное удовольствие он способен доставлять ему.       Хочется избавиться от всей оставшейся одежды и Вейдер быстро понимает, что это желание принадлежит не только ему одному. В этом снова помогает Сила, поскольку раздеть любимого одной рукой было бы непростой задачей, а вторая прямо сейчас слишком занята, сжимая ладонь Оби-Вана. Глядя на обнажившиеся бедра возлюбленного и нерешительным жестом огладив одно из них, Вейдер соскальзывает ладонью на ягодицу и слабо сжимает, прижимаясь всем телом к своему мужу в тот же момент.       В Силе между ними не остается ничего, кроме чувства любви, благодарности и огромного желания, которое никто и никогда не решился бы озвучить вслух. Вейдер утыкается лицом в шею Оби-Вана, щекоча теплым, почти горячим дыханием нежную кожу, и неразборчиво шепчет признание в любви, слова которого прозвучали уже множество раз за этот день, но даже несмотря на это ситх нуждается в том, чтобы озвучивать эту простую истину раз за разом, как будто иначе она, заполнив его грудную клетку, вытеснит весь воздух из его легких.       Вейдер тянется за очередным поцелуем, в просящем жесте потершись губами об уголок губ Оби-Вана и тот чуть поворачивает голову, касаясь губами губ мужа и углубляя поцелуй — невозможно не ответить Энакину, который ищет ласки, тепла, заботы, что столько лет хотелось ему давать и, наконец, можно. Оби-Ван чувствует возлюбленного не только телом, но и душой — сейчас они вдвоем и ничего в мире для Кеноби не имеет значения, кроме этих прекрасных синих глаз напротив, алеющих скул, и чувств, ощущений, что испытывают оба не понимая, где заканчивается один и начинается другой, настолько переплетены стали их жизни. Оби-Ван чувствует любовь и желание мужа, что отражаются в Силе как свои, и понимает, что Энакин точно так же чувствует его нежность, заботу и желание никогда не отпускать, не терять больше. Жаркое дыхание Энакина, его неуверенная ладонь на бедре, прижимающая ближе, так что невидимые, но осязаемые искорки бегут по коже, слова любви, что срываются с его губ и эхом с губ самого Оби-Вана — лишь это сейчас важно.       С помощью Силы, Оби-Ван окончательно стягивает с них обоих оставшуюся одежду — хочется вот так, близко, интимно, с горящими щеками (смущение Энакина Оби-Ван чувствует как свое и готов был расцеловать эти очаровательно покрасневшие щечки) и горящими светом и любовью сердцами, остаться навсегда. Оби-Ван, легко качнув бедрами навстречу Энакину, чувствует мягкость его кожи и едва сдерживает хриплый стон — от ощущений кружится голова.       — Эни, — голос Оби-Вана становится ниже, глубже, а сам он с нежностью и лаской проводит ладонью по горящей щеке Энакина, в чьих глазах видит лишь безграничную любовь и верность, на что джедайское сердце отвечает счастливым теплом и желанием сделать мужа самым счастливым созданием в галактике, — любовь моя, как далеко..?       Оби-Вану не хватает духа сказать такие слова вслух, будто они не подходят моменту своей приземленной грубостью, но он надеется, что будет понят. И он готов в любой момент, по первому же слову, по первому жесту остановиться, чтобы не причинить ни капли боли возлюбленному, чтобы не перейти границы самого родного и важного человека.       — Продолжай, любовь моя, прошу, не останавливайся, — Вейдеру хочется полностью принадлежать своему мужу прямо сейчас, и совершенно без разницы, что согласно Кодексу Джедаев обладать чем-то (и уж тем более кем-то) запретно.       Все в Галактике перестало существовать, как только они переступили порог этой спальни, и теперь ничто не имеет ценности, кроме любящего и слегка взволнованного взгляда напротив. Вейдер притягивает Оби-Вана к себе, проводя ладонью по волосам и убирая со лба встрепавшуюся и слегка влажную челку, а затем касаясь его губами со всей нежностью, какую только можно вложить в столь простой жест. Следует несколько гораздо более пылких поцелуев в щеки, скулы и кончик носа — таких требовательных, капризных и нетерпеливых. Таких же, как фраза, слетевшая с губ Вейдера в следующий момент, которую он не думал, что когда-нибудь сумеет озвучить:        — Возьми меня, — румянец совсем юношеского, несмотря на возраст, смущения загорается даже на кончиках ушей. Он действительно сказал это вслух. Вдоль позвоночника словно пробегает разряд тока, когда он ощущает отклик на свои слова в Силе. — Я хочу тебя. Всего, полностью, понимаешь?       Слова мужа, его искренность, отчаянная нужда и требовательное желание топят Оби-Вана волной трепетной нежности, что заставляет широко и счастливо улыбаться, плавясь под поцелуями Вейдера. Оби-Ван знает, что все, что произойдет этой ночью, лишь больше сблизит, соединит друг с другом измученные долгим ожиданием сердца сильнее, чем узы брака или старая, но с каждым днем крепнущая, Связь, оставшаяся еще со времен тонкой падаванской косички Энакина. И джедай чувствует, как сильно хочет этого Энакин, видит готовность в его глазах, открытое и честное доверие в каждом жесте. И Оби-Ван готов не только взять — он готов дать Энакину всего себя, все свое тепло, всю нежность, всю заботу и ласку, каждое прикосновение и каждую улыбку, бесконечную верность и готовность последовать за ним куда угодно.       Оби-Ван целует возлюбленного нежно — спокойный жар этой ночи заставляет целовать глубже, касаться языком языка, слегка прикусывать нижнюю губу, наслаждаясь тяжелым сбившимся дыханием и негромкими стонами. Оби-Ван отрывается от покрасневших губ Энакина и, смотря в глаза, одновременно и в Силе и вслух произносит:       — Я люблю тебя, Эни.       Оби-Ван вкладывает все, что чувствует, все то, на что слов никогда не хватило бы даже во всех языках Галактики, в это признание, и понимает — Энакин поймет все, что он давно хотел сказать. Оби-Ван целует вновь, прижимаясь всем телом, чувствуя ладони Энакина на своей спине и легко толкаясь бедрами вперед, от чего жарко, почти как на трижды проклятом Мустафаре, лишь с тем различием, что этот огонь приятен, в его кострах хочется гореть, бесконечно согревая Энакина. Оби-Ван отрывается, тяжело дыша, и просит:       — Перевернись, мой родной.       Спина Энакина усыпана шрамами — где-то мелкие и совсем небольшие, а кое-где длинные и глубокие, и Оби-Ван целует каждый из них, надеясь, что сможет забрать хотя бы часть той боли, что пришлось пережить его драгоценному Энакину. Он осторожно отводит длинные волосы с плеч и целует в самое начало линии роста волос, где волоски мягкие и совсем короткие, медленно спускаясь поцелуями и нежными прикосновениями пальцев по спине вниз. Оби-Ван смущен тем, что собирается сделать, но ведь перед ним его Энакин, его родственная душа, и ничего стыдного в этом быть не может.       Кожа на ягодицах у Энакина теплая и мягкая, бархатная, почти без шрамов, и Оби-Ван влажным касанием целует родинку на одной из них, не удержавшись, легко прикусывает кожу вокруг нее, наслаждаясь эмоциями Энакина в Силе. Оби-Ван, чувствуя как горит его лицо от смущения, осторожно и бережно разводит ладонями ягодицы в стороны и аккуратно, боясь напугать, касается языком между них.       Вейдер чувствует, как с каждым поцелуем сводит его лопатки: губы у Оби-Вана влажные и мягкие, а борода, аккуратно подстриженная утром перед свадебной церемонией, щекочет кожу и немного колется. Ситх позволяет себе раствориться в этих ощущениях, словно в сладком мареве сна. Происходящее кажется таким правильным, таким естественным для них двоих, что даже собственная нагота очень скоро перестает быть для Вейдера смущающей и постыдной: обнажить душу, пусть даже перед самым дорогим созданием в Галактике, было гораздо страшнее, чем тело, но ведь он сумел сделать это и был принят и прощен им. И Вейдер готов простить в ответ каждый из этих шрамов, лишь бы губы Оби-Вана касались их вот так, как сейчас.       Он не сразу понимает причину волны смятения в Силе, но уже секунды спустя ощущает влажное прикосновение между своих ягодиц и со стоном вжимается в постель, слегка выпятив бедра. Ему хочется, чтобы Оби-Ван продолжал, и Сила улавливает желание, которое он никогда не решился бы произнести вслух: ему хочется, чтобы Оби-Ван ласкал его там, где никто в его жизни не касался, кроме собственных неумелых пальцев в таком далеком, будто это и не с ним было, юношестве. Ему хочется, чтобы Оби-Ван изучил его полностью, лучше, чем он сам. Сам Вейдер ведь и не знает даже, сколько шрамов на его теле, но Кеноби сосчитал их все.       Любовь умеет ждать. И Оби-Ван ждал — в холоде бесконечных залов Храма, в собственном отрицании, хороня её под строками Кодекса, что повторял во время долгих перелетов между миссиями как мантру, в сожалениях, что не спас, не уберег, в проклятых бескрайних песках Татуина. Оби-Ван ждал свою любовь, смысл всей своей жизни, что заключался в обманчиво-хрупком, с блестящим умом и чистым сердцем юноше, которого жизнь обожгла, опалила кожу, изранила душу — Оби-Ван сам себе не может простить, что не услышал, что сделал это, что оставил тогда, но Энакин… его родной Энакин прощает. А Оби-Ван простил годами раньше, как только увидел первый проблеск синевы в ситхском золоте, тогда, на Татуине.       Любви в Силе столько, что она ощущается кожей и искрится под закрытыми веками, согревая, лаская, прогоняя печаль. Оби-Ван любит Энакина любым. Холодным с подчиненными, поразительным в своем могуществе Лордом Вейдером, закованным в черные одежды и скрывающим глаза за стеклами визоров — любит. Улыбающимся почти как в юности, с кудрями, рассыпавшимися по плечам, почти такого же, как и в юности, беззаботного — любит. Хрупким, прячущимся в объятьях Оби-Вана от боли в старых шрамах, которого хочется от всего мира защитить — любит. И таким, каким он узнал сегодня Энакина — нежным, податливым, открыто доверяющим всего себя — полюбил. Оби-Вану хочется все родинки мужа соединить в созвездия на коже, а каждый шрам запомнить наизусть подушечками пальцев и губами. И Оби-Ван знает — теперь у них есть все время в Галактике на это.       Оби-Ван наслаждается своим мужем, краснея от собственного бесстыдства, но от него же и несдержанных стонов Энакина пьянея, теряя здравые мысли. Оби-Ван знает — только перед ним он открыт полностью, доверчиво пуская не только к обнаженной коже, но прямиком в обнаженную душу — и жадно, с благодарностью ловит каждую мысль, каждое ощущение в Силе. И то, что Энакин безмолвно умоляет о большем, чем вылизывающий, дразнящий, постепенно, но так недостаточно раскрывающий язык, Оби-Ван тоже чувствует, да и сам на пределе — хочется быть с Энакином ещё ближе, слиться в одно целое, будто они и не разлучались никогда.       Небрежным жестом Оби-Ван притягивает небольшой флакон со смазкой из кармана своих свадебных одежд — скользкая, бесцветная она быстро согревается на пальцах. И, послав по Связи Энакину нежное, мягкое, успокаивающее объятие, полное любви, трепетной и уверенной, сам от предвкушения и легкого волнения затаив дыхание, Оби-Ван осторожно и медленно входит в Энакина сразу двумя пальцами, тихо поражаясь тому, настолько открыт и расслаблен его возлюбленный.       — Я смотрю, ты заранее подготовился ко дню нашей свадьбы? — Вейдер тихо смеется, когда видит, откуда Оби-Ван достает такой необходимый сейчас тюбик, и слегка прикусывает уголок подушки, замолкая, как только его влажного, разгоряченного ласками входа касаются два смазанных пальца.       Вейдер нетерпеливо и чуть резко толкается навстречу бедрами так, словно желает насадиться на пальцы, приняв в себя их длину сразу полностью, но позволяет Оби-Вану сделать все самому. Находиться в этих родных и бережных руках — огромное удовольствие, и Вейдер с радостью предоставляет им всего себя. Не бездумно подчиняется, ведь по-прежнему ненавидит чужие приказы, а лишь подпускает ближе, настолько близко, что уже и сам не понимает, где желания Оби-Вана, а где его собственные, но даёт молчаливое разрешение исполнить каждое из них. И впервые за долгое время по-настоящему позволяет себе их испытывать.       Желание ощутить ещё большую заполненность изнутри, пока она не станет почти болезненной, услышать от самого дорогого человека все те слова, в которых нуждался каждой из тех сотен одиноких ночей, отдаваться ему и ощущать себя принятым, будто самая большая драгоценность, когда-то оказавшаяся в его руках. Всё то, что совсем юный Энакин стыдливо прятал от своего мастера, а Лорд Вейдер закинул на самую дальнюю полку, не в силах избавиться до конца.       Оби-Ван чувствует, знает, что сейчас Энакин отдал ему контроль до последней капли — безмолвно сказал «делай всё, я твой, тебе позволено всё», доверил своё тело так же, как они оба доверяют друг другу каждый уголок своей, будто одной на двоих, души, и Оби-Ван относится к этому хрупкому, и только ему одному знакомому Энакину с нежностью, что хочется показать каждым поцелуем, каждым мягким прикосновением, каждым словом, каждым поступком. У самого джедая голова кругом от сжимающей сердце, заставляющий его биться чаще и сильнее, а кровь приливать к щекам, любви — видеть родного Энакина таким открытым, осознавать, что после всего произошедшего в его жизни, его самый драгоценный человек во всей Вселенной наконец-то счастлив. Оби-Ван и сам переполнен счастьем — от их с мужем близости, такой новой, но такой глубокой, годами хранимой в душе и наконец раскрытой, исполненной этой ночью, он счастлив быть рядом, касаться, позволять себе наконец отдать Энакину всю заботу, что годами оставалась под замком медитаций по утрам и глупого, более ненужного Кодекса.       Он ловит каждый судорожный вдох, каждый тихий, с непривычки неуверенный стон, и чем лучше Энакину, тем сильнее ощутимо в будто сгустившейся вокруг супругов Силе жаркое удовольствие, заполняющее собой каждую клеточку тела, приносящее с собой любовь и единство. Оби-Ван осторожно сгибает внутри Энакина теперь уже три пальца, завороженно наблюдая за своим мужем — алеющие кончики ушей, мягкие кудри, почти скрывающие лицо, плавный изгиб спины, бледные родинки, что видны там, где кожу не задели розовые шрамы. Его Энакин — пропаганда прекрасного, и в этом Оби-Ван уверен сильнее, чем в чем-либо и когда-либо был.       Энакин чуть дрожит, сжимается вокруг пальцев и в Силе Оби-Ван чувствует, что его возлюбленный на пределе, в одном мягком движении пальцами внутри от того, чтобы кончить лишь от них одних, удерживаясь на грани этого мучительно сладкого состояния. Оби-Ван знает — безмолвная просьба остановиться, притормозить, вовсе не значит, что Энакину плохо. Наоборот, они оба желают сегодня большего, быть так близко, как только возможно, чувствовать друг друга, отдать друг другу то, чего никому и никогда не доверяли раньше.       Медленно и осторожно, второй рукой успокаивающе поглаживая взмокшее бедро, Оби-Ван убирает пальцы, от чего Энакин недовольно хныкает, заставляя улыбнуться в бороду от прилива трепетной нежности. Очень осторожно Оби-Ван укладывает Энакина на спину, заставляя откинуться на подушки — волосы в очаровательном беспорядке, щеки горят, искусанные губы вызывают желание приникнуть к ним нежным поцелуем (что Оби-Ван и делает как только они оказываются лицом к лицу), а в голубых глазах столько любви, нежности, обещания никогда не покидать. Оби-Ван знает — они друг с другом и в горе и в радости, до того момента, как вместе сольются с Силой, чтобы продолжить оберегать друг друга уже на той стороне. Оби-Ван знает, ощущает по связи, видит в глазах, что Энакин согласен, Энакину практически необходимо, чтобы тот, кого он ждал всю жизнь, наконец слился с ним в одно целое, и, нежно погладив возлюбленного по щеке со шрамом, наносит еще немного скользкой вязкой смазки на пальцы и расслабленный ласками вход.       Еще раз поцеловав Энакина, Оби-Ван переплетает их пальцы — плоть и дюрасталь — и, помогая себе второй рукой, надавливает на вход, медленно раскрывая Энакина и оказываясь в теплой тесноте, так близко, как никогда ни с кем не был. Оби-Ван осторожно, ловя каждую реакцию, входит до конца и, прикоснувшись лбом к покрытому испариной лбу самого родного человека, которого теперь не отпустит никогда, тяжело дыша, произносит:       — Энакин, я люблю тебя.       Первое, что Вейдер испытывает, когда Оби-Ван оказывается внутри него — огромная радость слияния с любимым человеком. За ней не чувствуется даже боли от первого проникновения (он наслышан о том, как это почти всегда бывает в первый раз, но разве можно даже в мыслях допустить, что Оби-Ван способен причинить ему боль теперь, после всего, что они оставили позади?). Ощущение хочется сохранить подольше и Вейдер сжимается изнутри, на мгновение зажмурив глаза от удовольствия, чувствуя дрожь, прошибающую тело — не только свою, но и Оби-Вана практически в унисон.       Свободной ладонью (поскольку выпустить руку, согревающую всегда холодный металл пальцев, кажется почти преступлением) он касается его груди, блуждая по ней и останавливаясь точно в области сердца. Протез пропускает частые удары сквозь себя, и они подобно разрядам проходят через всё тело, заставляя его, Вейдера, собственное сердце изменить частоту ударов, подстроившись под общий, один на двоих, ритм.       — Я тоже, — мягким, принадлежащим одному лишь Оби-Вану, тоном отвечает ситх. — Тоже безумно люблю тебя.       Он давно уже потерял счёт признаниям, но каждое из них по-прежнему отзывается в сердце. Говорят, что слова утрачивают своё значение, если произнести их множество раз, но Вейдеру кажется, что слова любви, звучащие совершенно одинаково, раз за разом обретают новый смысл: сейчас он любит Оби-Вана иначе, чем десять минут назад, а через полчаса будет любить иначе, чем сейчас. И даже если он потратит всю ночь, признаваясь в любви, ему захочется повторить эти слова вновь, едва проснувшись утром. К счастью, связь в Силе куда более красноречива в сравнении с ним.       Вейдер легко толкается бёдрами навстречу, приподнимая их и давая мужу понять, что готов к продолжению, которого в самом деле жаждет. И даже сейчас Сила куда откровеннее любых слов демонстрирует Оби-Вану его желание.       Механическая ладонь поднимается от груди вверх по шее, заставляя того чуть вскинуть голову, и прижимается к щеке.       — Ты безумно красив… Не понимаю, как я мог не сказать тебе этого раньше, — Вейдер продолжает вести пальцем к виску, осторожно дотрагивается до седины, тронувшей росчерком серебра золотые волосы.       Возраст ничуть не портит его, и Вейдер с чувством необыкновенного умиления целует морщинку в уголке глаза, ощущая оставшийся чуть солоноватый привкус. Он и сам ощущает, как глаза щиплет от слёз, и как щекочет где-то в горле, когда его вжимают бедрами в постель, заставляя едва ли не задыхаться от новизны ощущений и неловких, смущающих стонов.       Лишь Сила сейчас свидетель тому, как два сердца, две души, две половины одного целого слились воедино, переплелись, смешались так, будто никогда и не были разъединены — это чувство единения, благодарности, принятия, доверия, безграничной, самой чистой и светлой из всех, что бывает, любви, бьется в двух сердцах в унисон, и с каждой секундой лишь крепнет, возрастая. Оби-Ван смотрит в такие родные и такие живые глаза Энакина, утопает в них, и знает — эти прозрачные, сверкающие будто драгоценные камни из далеких систем, слезы в их уголках — те же, что и его собственные. Слезы радости от того, что после стольких лет, после стольких злоключений, после всех катастроф, они так близко и так счастливы. Благодаря Связи Оби-Ван знает, что соль его собственных слёз осталась на губах Энакина. Знает, но не может отказать себе в наконец разрешенном удовольствии и прижимается к ним нежным ласкающим поцелуем, чувствуя тихий стон мужа губами, когда тот толкается бедрами навстречу, сладко сжимаясь изнутри и заставляя Оби-Вана и самого задыхаться от новых, до мурашек приятных, ощущений.       — Ты мое счастье, Эни, — шепчет Оби-Ван на ушко возлюбленному.       Он счастлив так, как никогда не был, как никогда не думал, что будет — и знает, что это теплое, искрящееся смехом и нежными улыбками, днями и ночами, полными заботы, чувство у них одно на двоих. Пальцы Энакина, хоть и сделанные теперь из металла, теплые, почти горячие и от того, как они идеально лежат в ладони Оби-Вана, от того, как Энакин свободной ладонью касается груди, лица, лопаток и основания шеи, по телу волнами расходится приятная дрожь. Оби-Ван толкается бедрами вперед чуть сильнее, но с прежней мягкой, трепетной осторожностью.       Ему жарко от растекающегося по венам и сосудам, достигающего приятным покалыванием даже кончиков пальцев, удовольствия, хорошо, легко в голове, а все мысли лишь об Энакине — его стоны, которых он смущается, губы кусает, едва сдерживаясь (и Оби-Ван россыпью поцелуев просит не сдерживаться, в этих прекрасных звуках нет ничего постыдного, о, он бы слушал их всегда), его глаза, сияющие изнутри пылкой любовью и обещанием вечной верности (и Оби-Ван принимает эту клятву в каждом признании, возвращает в каждом жесте и прикосновении), его разведенные в стороны подрагивающие бедра (кожа без шрамов нежнее шелка, а каждый след прошлого Оби-Ван дал себе обещание наизусть изучить губами и пальцами, чтобы себе эту боль забрать), его слова любви, что никогда не потеряют своей ценности (и Оби-Ван не только слышит, но и чувствует их в Силе, что передает куда больше, чем может быть сказано словами на любом языке).       Оби-Ван любит Энакина. И эта любовь в каждом поцелуе, в каждом толчке бедер, что становятся чуть более несдержанными и глубокими, но по-прежнему замедленны — спешить мужьям некуда, они есть друг у друга, а значит у них есть вся вечность. Оби-Ван чувствует, как сжимается изнутри вокруг него Энакин, заставляя хрипло стонать от нарастающего удовольствия, как тот качает бедрами навстречу в нетерпении (и чувствует в Силе это, будто молниями пронзающее всё тело, удовольствие, этот тугой узел напряженного возбуждения, что затягивается сильнее и сильнее в животе Вейдера, толкая его куда-то к краю, на котором вскоре окажется и сам Оби-Ван, испытывающий то же затапливающее разум наслаждение). Оби-Ван сжимает металлические пальцы мужа крепче, целует его взмокший лоб, к которому трогательно и мило прилипли пряди волос, прижимается губами к виску, к шраму, что пересекает глаз, но лишь добавляет очарования, жарко выдыхает полустон в губы возлюбленного, когда толкается особенно глубоко и чувствует в Силе, как прекрасно от этого Энакину.       — Эни, — и в том, как Оби-Ван шепчет такое родное имя, можно услышать, что Энакин для него значит больше чем весь этот мир, что ради него одного Кеноби готов собственноручно уничтожить любой Кодекс, стереть глупые правила, что он всегда будет рядом, всегда будет дарить тепло, что хочет окружить мужа заботой и лаской и от всех бед защитить.       Оби-Ван целует очаровательную родинку на линии челюсти и шрам на подбородке, шепча все, что хотел сказать. Голова идет кругом от всех чувств, эмоций и ощущений, что они делят на двоих, не понимая, где кончается один, а где начинается второй. И Оби-Ван прижимается лбом ко лбу Энакина, дыша с ним одним на двоих воздухом, чувствуя, как тяжело и часто вздымается его грудь от стонов и хриплых вздохов, как бьется сердце, будто пытаясь вырваться из клетки ребер и попасть к его собственному, рвущемуся навстречу, сердцу, краснея от влажных звуков соприкасающейся кожи, что вместе со словами любви и стонами разносятся по комнате, когда Оби-Ван вжимает Энакина бедрами в кровать, двигаясь быстрее, глубже, заставляя их обоих дрожать и подходить все ближе к падению в оглушающее удовольствие.       — Ты мой, — Вейдер улыбается и скользит ладонями вниз по спине Оби-Вана, воодружая их на ягодицы и сминая их механическими пальцами, ненароком разводя в стороны и совсем легко касаясь между ними холодом металла, заставляя мурашки пробежать вдоль позвоночника вверх. — С этого дня и навсегда.       Радужки глаз возвращают себе ситхское золото. Обладать — привилегия ситхов, но власть над Галактикой кажется Вейдеру меньшим из того, что он получил. Джедаи приходят в мир ни с чем, призванные служить ему до конца жизни, и ни с чем возвращаются в Силу в конце пути, но Оби-Ван стал исключением, принеся свадебную клятву перед самой Силой.       «Пока смерть не разлучит вас», — так говорят обычно молодоженам на официальных церемониях. И даже их собственная не стала исключением.       «Не разлучит», — мысленно отвечает Вейдер, прихватывая зубами плечо Оби-Вана, на котором остаётся ровный след зубов, и ситх смотрит, как он медленно исчезает на белой, усыпанной бледно-золотистыми веснушками, коже.       И сильнее кусать не хочется, как мечтал он сделать это раньше, в своих постыдных юношеских фантазиях — до кровоподтеков, до алых следов на коже. Вейдер несколько раз целует Оби-Вана в плечо, выбирая нежность и ласку вместо боли, которой сейчас нет места на их брачном ложе, но все же не удерживается и оставляет несколько собственнических меток между его плечом и шеей.       «Мой», — повторяет Вейдер про себя. И ему не нужно никому это доказывать. Всплеск золота вновь затухает где-то на дне радужек глаз.       Ситхское золото в глазах Вейдера — растопленное, даже на вид способное обжечь кожу и сломить, подчинить себе, но Оби-Вана более не пугающее, не вселяющее ужас и волнение за Энакина, а ласковое и теплое, обещающее защиту, согревающее любовью и нежностью, что не передать словами — почти скрыто за широкими и черными как ночь зрачками, лишь золотым ободком окаймляя их. И Оби-Ван не может перестать завороженно смотреть — глаза мужа он любит любыми — любит и мягкую податливость грозовой синевы и жадную властность темного золота. Оби-Ван знает, что завтра на шее появятся сине-алые следы — и от этого голова идет кругом еще больше, а сердце наполняется трепетным обожанием только сильнее — пусть эти следы и будут завтра скрыты за высоким воротником, но чувствоваться будут точно как сейчас — мурашками по коже, легкой пульсацией и удивительно приятным чувством принадлежности, нужности, необходимости, что приятна только когда всего себя, свое тело и душу, каждую свою мысль, вложил в заботливые руки возлюбленного, что никогда не предаст и не отпустит.       Яркая, пульсирующая счастьем и проникающая во все уголки сознания, отчаянная и абсолютно уверенная, мысль Энакина горит в Силе рычащими властными нотками тепла и будто материальным хриплым шепотом на ухо «Мой».       И Оби-Ван отвечает — «Твой. Только твой, навсегда твой», как может. Нежными, смазанными поцелуями, жаркими выдохами в губы, полной открытостью, вихрем любви, обожания, клятв в вечной верности, что мягко звенят в Силе.       Вейдер вновь нашаривает его ладонь своей и спешит сплести пальцы, словно успел соскучиться по такой родной руке, и вновь льнет губами к губам, словно истосковался по ним за прошедшие минуты. Вейдеру хочется дотронуться до себя рукой, приблизив к желанной разрядке, но мысль о том, что одно лишь чувство Оби-Вана внутри него способно довести его до оргазма, опьяняет и лишает рассудка, заставляя глухо стонать в поцелуй, все чаще и сильнее непроизвольно сжимаясь изнутри.       За секунду до разрядки он разрывает поцелуй лишь ради того, чтобы смотреть в любимые глаза в этот момент, позволяя мужу увидеть намного большее, чем способна выразить физическая реакция, в момент крайней уязвимости. Кажется, что внутри, где всё ещё продолжает пульсировать, становится менее тесно, но каждое движение Оби-Вана ощущается лишь чувствительнее, принося мучительное, почти болезненное наслаждение. Даже сейчас Вейдер не отводит взгляда, вглядываясь в расширяющиеся от удовольствия зрачки из-под приопущенных подрагивающих век, и вновь молчаливо, одними беззвучными движениями губ, признаваясь в любви, обводя подрагивающими пальцами контур губ Оби-Вана, чуть надавив на нижнюю и заставляя немного разомкнуть их, прихватив металлическую фалангу.       Лицо Энакина, упавшего за черту, где удовольствия слишком много, и оно затапливает каждую клеточку тела, Оби-Ван не забудет никогда — сведенные брови навзлет, зажатая меж зубами нижняя губа, пылающие румянцем щеки и скулы и эти глаза — вновь лишь чуть светлее предгрозового неба, открывающие на дне зрачков все, что так хотел сказать и показать Энакин: безграничное доверие, самая искренняя любовь, что куда сильнее супружеской, куда сильнее, чем у возлюбленных в сказках и дамских романах, та самая любовь, когда один — прямое продолжение другого, когда жизнь друг без друга и не жизнь вовсе, потому что имеет смысл лишь когда здесь, сейчас, рядом, та самая любовь, когда любишь безоговорочно, прощая все грехи и ужасные поступки, давая вместо сожалений веру и желание жить. Самое сильное и светлое чувство во Вселенной затапливает через Связь и ласкает Оби-Вана, сплетаясь, будто со своим отражением, с такой же любовью самого джедая, когда Энакин, тихо всхлипнув, изливается себе на живот, оставив влагу меж их телами.       Толчки Оби-Вана становятся все более глубокими и рваными — эмоции, чувства и ощущения затапливают его, и в Силе будто нет барьеров вовсе, да и не нужны они, когда рядом родной человек. Оби-Ван чувствует, как сжимается его муж, обхватывая тесно, до россыпи звезд под прикрытыми веками, как ощущает и острое, на грани невыносимого удовольствие Энакина, что смотрит на него мягко, с теплым довольным восторгом, и чьи губы безмолвно повторяют звучащие в Силе клятвы и признания. Теплый металл механического пальца, который Оби-Ван обхватывает губами, вбирая в рот и касаясь языком самого кончика, вместе с ощущением единения и бесконечной любви, толкают и самого Оби-Вана за черту оргазма, заставляя с хриплым протяжным стоном излиться глубоко внутрь Энакина.       Оби-Ван прикрывает глаза, пытаясь выровнять сбитое дыхание и наслаждаясь единением и предельной близостью — двигаться не хочется, все тело погружается в полусонную негу, а в Силе больше нет той бури чувств, лишь спокойная, но все такая же сильная и нерушимое единство двух душ, что наконец сплавились в одну. Оби-Ван нежно целует мужа в кончик носа, улыбаясь и убирая пальцами прилипшие ко лбу и щекам прядки волос, и все-таки выходит из него, вздрогнув из-за повышенной чувствительности. Поймав вздох Энакина губами, он увлекает того в глубокий, медленный, спокойный и расслабленный поцелуй и, перекатываясь на бок, оказываясь с мужем лицом к лицу и чувствуя, как тот моментально прижимается всем телом ближе, обнимает.       Ладонь Оби-Вана скользит на тонкую талию и вверх по лопаткам и, абсолютно не напрягаясь (Сила слушается на удивление легко, проявляя свою благосклонность к супругам), укрывает их двоих одеялом, что было небрежно сброшено на пол еще в начале ночи. Вот так, с засыпающим в его объятьях, уткнувшимся носом и тепло дышащим в шею, Энакином, с осознанием, что у них впереди вечность вместе, Оби-Ван чувствует переполняющее его счастье:       — Я люблю тебя, Эни, — тихо шепчет Оби-Ван, чувствуя, как закрываются глаза.       И по мягкой волне тепла и легкому выдоху в ключицу он понимает — Энакин любит его так же, если не сильнее.