Гипс

— Сильно болит? — в очередной раз виновато спрашивает Ланга, и Реки готов его треснуть. — Я уже сбился со счёту, сколько раз ломал эту руку, а ты спрашиваешь! Ну какое больно! — Прости… Нет, Реки точно его сегодня треснет. Всё до банального просто: он прыгал около магазина, сзади тихо подкрался Ланга и вежливо поздоровался. Очередной гипс — вовсе не новость для Реки, но впечатлительный Хасегава вот уже неделю виновато глядит да через слово извиняется. — Слушай, будто ты никогда ничего не ломал! У вас там на снегу, небось, ещё опаснее? — Я всегда в шлеме и экипировке, — почти шепчет Ланга, не сводя глаз с покалеченной руки Реки. — Я только однажды голень растянул, в бандаже ходил, но гипс — ни разу… — Совсем?! Реки возмущённо всплескивает руками, Ланга спешит поймать руку в гипсе, и остаётся только надеяться, что он не заметит пылающие щёки Каяна. — Ужасное упущение… Ой, кстати! Чуть не забыл! — он тянется к потрёпанному рюкзаку и выуживает оттуда четыре фломастера. — Так, жёлтым рисовала Нанака, Цукини выбрала синий… красный или зелёный? — Чего? — Рисовать каким цветом будешь? — Ланга по-прежнему смотрит на него с недоумением, и Реки, в очередной раз борясь с желанием треснуть друга, задирает рукав кофты. На некогда белоснежном гипсе красуются неровные жёлтые котики от Нанаки и химозные синие клубнички от Цукини — шедевры младших сестёр. На тыльной стороне Реки кривовато, но сам умудрился нарисовать свою собственную доску, чем весьма гордился. Правда, одно колесо чуть не задавило кошака Нанаки, но это мелочи. — Прямо на гипсе, что ли? — Ланга едва ли не с ужасом рассматривает эти художества. — А в больнице ругать не бу… Всё, всё, давай красный! Реки довольно прячет остальные фломастеры и подсаживается ближе к другу, пряча смущённый вздох. — А что тебе нарисовать? — робко интересуется Ланга, обводя пальцем фиолетовую доску. — Лишь бы не члены, маман не оценит, — Реки хохочет над мигом покрасневшим другом. — Да что угодно, господи! Ланга размышляет ещё целую вечность, прежде чем снять с фломастера крышку. Первым на гипсе появляется красный кленовый лист — ну ещё бы. Вслед за ним, громко сопя от старания, Хасегава рисует сноуборд, маленькую монетку (Ланга ворчит, что это канадская пени), три бублика в смешной посыпке, непонятную загогулину, которую почему-то называет бобром… Когда случайно заснувший Реки просыпается, Ланги в комнате уже нет. Он, кряхтя, поднимается с пола, где они сидели днём, подходит к окну — начинает смеркаться. Ланга, видимо, поспешил домой, делать уроки; Реки их класса с пятого в руки не брал, кабы не с четвёртого… Случайно заметив своё отражение, Реки подходит к зеркалу ближе и задирает рукав. Коты и клубнички разбавлены клюшками для лакросса, гусями, кривоватой лошадиной мордой, даже разноцветными фейерверками, для которых Ланга умудрился найти в рюкзаке другие фломастеры. Центром композиции и вовсе стала торжественная надпись на французском языке, но разобрать её Реки не смог даже с онлайн-переводчиком. Только перед сном, сняв кофту с футболкой, Реки замечает последний рисунок. Крошечное красное сердечко с тыльной стороны руки, ещё и у локтя. Трудно себе представить, как нужно было Ланге изогнуться, чтобы нарисовать в таком месте и не разбудить его… Реки прячет в ладонях покрасневшие щёки. Не может же он знать, да? Ланга же непробиваемый тормоз, разве мог он заметить, что Реки по нему месяцами сохнет? Ну ведь нет, да? Ну нет же?.. — Не можем же мы оба тормозить одновременно, да? — шёпотом спрашивает у себя Реки и, зажмурившись, прячет голову под подушку. Маленькое, даже не ровное сердечко на гипсе около локтя удивительно сильно греет сердце в груди.