night serenade

лучи весеннего утреннего солнца пробиваются сквозь полупрозрачные персиковые занавески. желтоватых клавиш рояля никто не касается, хотя крышка открыта. минхëн натирает канифолью смычок, готовится к концерту для одного слушателя — самого себя. репитирует, оттачивает своë мастерство он сугубо в одиночестве, ведь наедине с самим собой можно услышать собственные недочëты, довести номер до идеала или хотя бы до той стадии, когда не стыдно выйти на публику. а на публику предстоит выйти опять совсем скоро, уже через неделю. когда слушателей много, заполненный предвкушëнныи шëпотом зал, аншлаг, музыка кажется чистым полотном, даже с миллионами внезапных запинок. а когда слушатель один, музыка рассыпается в песок, точно древние рукописи. ноты чëрно-белой простынëй распростëрлись на скрипучем полу, и некому их поднять, никому они не нужны, ведь минхëн знает всë наизусть вплоть до каждого динамического оттенка. вот здесь надо играть с душевным трепетом. а здесь, как велит собственное сердце. и полностью отдаться мелодии, погрузиться с головой, войти в характер. прямо как наставлял преподаватель. одна маленькая мелочь, которую он учитывает каждый раз — закрыта ли дверь. сейчас она была едва приоткрыта, и минхëн, сделав два шага подошëл к ней, выглянул в щель, дабы убедиться, что никто не подслушивает, но сталкивается лицом к лицу с почти мëртвой тишиной и, медленно выдохнув, захлопывает дверь. чтобы в его мирке и из его мирка ничего лишнего не вытекло. шторы раскрывает, позволяя свету литься в и без того светлое помещение. больше света, чтобы тот вытеснил тьму из тленной души, чтобы проникнуться настроением. концерт для скрипки с оркестром чайковского, первая его часть, пеплом въевшаяся в кожу и обжигающая щëки. минхëн ставит скрипку на плечо.  «— ты музыкант? » глубокий вздох падает в никуда. «— кому ты посвящаешь свою музыку?» минхëн не помнит того, кто в первый раз задал вопрос — а таких вопросов было много и все оставались без ответа — но тогда задумался. самому себе? всем-всем-всем, как наивный ребëнок? матери, родственникам? подруге детства сынван, кудрявой пианистке с самыми музыкальными пальцами в мире? получается, никому? музыка льëтся из-под смычка, чуть волнуется — ловко сделанное вибрато, с которым минхëн вëл долгую войну, пытаясь достичь идеала. вытесняет весь воздух, заполняет лëгкие. топит исполнителя без шанса на спасение. моя музыка посвящена всем тем, кто ненавидит чëртвово искусство, кто за километр обходит филармонию и театр. и кто мечтает сломать все струнные на свете. /// донхëку девятнадцать, он совсем недавно закончил школу и всë, связанное с искуством, на дух не переносит. в отрочестве его таскали по театрам, по всяким разным концертам, музеям, выставкам, и к своему взрослению, которое по существу не наступило ещë, напрочь отбили любовь к искусству во всех его проявлениях. о каком искустве может идти речь, когда всë, о чëм донхëк думал и думает — куда поступить спасите-помогите. или о том, как наконец-то вылезти из пропасти долгов: учëба в техническом, споры на деньги и обещанная готовая домашка для местного бэд боя потока. всë, о чëм думает донхëк, проходя мимо концертного зала (самый короткий маршрут от колледжа до дома) — отвратительно. больше чувства, говорят они, а они — это ренджун, первый и наверное единственный друг, поддержка и опора для донхëка с самой старшей школы. такой себе гуру отношений, при этом сам одинокий сильный и независимый, который почему-то считает, что донхëк следовать его примеру не хочет. — погляди-ка, она смотрит прямо на тебя, — с набитым ртом говорит ренджун в столовой и указывает палочками в сторону столика, где сидела компания девушек. одна из них как-то слишком приторно улыбается и поправляет волнистые пряди. — она буквально сверлит твою спину взглядом. кажется, ты ей приглянулся. — скорее ей приглянулась моя блестящая успеваемость, — в ответ фыркает донхëк и кладëт в рот шоколадную конфету. даже не обернулся — и девушка, расстроенная, стушевалась. ренджун сводит брови к переносице; кажется, он сейчас взорвëтся от негодования, но стойко держится. — не всë в этом мире крутится вокруг оценок, хëк. ответа, колкого, точно в цель, как ни странно не последовало, и на этом их разговор завершился. у обоих аппетит пропал, кусок в горло не лезет, и оба столовую покидают. ренджун бежит в библиотеку за книгой по механике, донхëк — куда глаза глядят и как можно дальше отсюда. /// каким-то образом в эту пятницу вечером донхëк оказался в концертном зале, причëм билеты на места в самом центре — очевидно, ренджун постарался, купил их за месяц до. зрители постепенно заполняют зал, принося с собой шорох и шум, который разом стихает, стоит дневному свету погаснуть, а софитам осветить сцену и пока что опущенный занавес. — я всë ещë не понимаю, на кой чëрт мы сюда пришли, — осторожно, почти одними губами шепчет донхëк ренджуну, заглядывая в восхищëнные глаза напротив. это восхищение, увы, хëк не разделяет. — чтобы послушать чайковского, разве не понятно? — шипит в ответ китаец, отчего ловит на себя пару-тройку недоумëнных взглядов, поэтому виновато улыбается и опускает тихое «извините». — я знаю, ты не любитель классической музыки, но мне просто не с кем было пойти. правдоподобнее соврать не получилось, и донхëк хотел упрекнуть в этом друга, но воздержался. занавес поднимается под сопровождение аплодисментов — все аплодируют, кроме донхëка, который впился взглядом в солиста со скрипкой в руках и безразличным, а-ля виртуоз, взглядом. что-то тëплое проснулось и затрепетало глубоко внутри, стоило первым звукам прозвучать. /// минхëну двадцать пять, и с десяти лет музыка была частью его существа, хотя казалось, он родился с абсолютным слухом и смычком в руках. минхëн собственноручно прокладывает путь в консерваторию ежедневными репитициями. утром, днëм, вечером, даже ночью иногда, и ночью играется лучше всего. «лунный свет» клода дебюсси звучит по-особенному сказочно именно при свете звëзд и мерцании светлячков — пожалуй, личная гордость минхëна. вообще, минхëн не любит гордиться и хвастаться, любит просто делать, исполнять, создавать. на сцене минхëн, с чувствами, но просто исполняет. руки не трясутся, коленки тоже — перед ним фактически пустота, ведь свет софитов закрывает собой сотни внимательных восхищëнных взглядов. последняя нота растворяется в тишине, и только после взрыва аплодисментов можно позволить себе выдохнуть и поддаться тревоге. снова минхëн поразил всех. абсолютно всех, даже сидящего в центре ненавистника искусства в любом его проявлении. в дальнейшем этому ненавистнику будет посвящена не одна соната. /// похвала, улыбки иногда икренние, иногда натянутые как струны скрипки, комплименты, восхищение, надежды. всë это сопровождает минхëна, и всë это как-то слишком. слишком не естественно и порой досаждающе. вот даже сейчас — весь этот блеск лестных слов в его адрес, брошенные на сцену цветы, овации (вроде как даже искренние) и похвала со стороны дирижёра, мол, как всегда всё на высшем уровне. неужели он настолько безупречен? разве так не скучно жить? после концерта, пряча лицо в шарфе, Минхëн ненароком подслушивает разговор двух зрителей. — просто скажи что тебе понравилось. ты так пялился на этого скрипача и ещё что-то отрицаешь. казалось, ренджун не находил себе места от недоумения. ему в ответ — глубокий удручëнный вздох. — понравилось, да? понравилось? — в глазах ренджуна искорки надежды: хотя бы так он поднимет со дна настроение своего друга. — ну… можно и так сказать, — бормочет донхëк, лишь бы от него отстали, и отводит взгляд в сторону. — да… и спасибо. конечно, звучит ни капельки не убедительно, но ему всë равно. для него это всего лишь очередная вылазка из дома. — вам спасибо за то, что пришли послушать. ренджун и донхëк вздрогнули, взглянули друг на друга и только потом заметили стоящего за ними музыканта. футляр со скрипкой за плечом и лëгкий румянец на бледной коже, который стойко держался с самого выхода на сцену. минхëн усмехнулся, но между ними повисла неловкая тишина, что заставило его снова принять серьëзный вид. — вы действительно мастер своего дела, — первым подал голос донхëк. слова его сочились сарказмом и неискренностью. — как жаль, что я больше никогда не услышу вашей игры. /// он ошибался. и осознал это только после того, как через две недели купил билет на вечерний концерт симфонической музыки. домашняя работа — в долгий ящик, и скорее всего придëтся списывать у ренджуна за нехваткой времени. билет, глянцевый, ещë не проверенный контроллëром, на первый ряд поближе к сцене. чтобы увидеть, услышать, почувствовать. и их взгляды встречаются — когда минхëн устраивает скрипку на плече, а донхëк затаивает дыхание от такого мимолëтного, незначительного внимания в его сторону. рот прикрывает ладонями, ведь челюсть его предательски отвисла. и полностью поддаëтся нежной музыке, вслушивается каждой клеткой своего тела. по окончании, стоя недалеко от чëрного входа, он поджидал того, из-за кого искусство полюбил. или возненавидел ещë больше. — ждёшь кого-то? донхëк отрывает свой взгляд от бликов на луже после дождя. все слова благодарности и самые простые вылетели из головы и звëздами улетели в космос. — да. вас, например. пытается выглядеть уверено, хотя дрожащие коленки выдают его смущение. — кажется, мы с тобой встречались раньше, — минхëн скрещивает руки на груди. — и помнится, ты говорил, что больше никогда не придëшь. донхëк тоже прекрасно всë помнит. губы в тонкую линию, ответить нечего. — будем знакомы. я ли минхëн, — музыкант протягивает руку хëку, но опускает, когда свои донхëк прячет в карманах. — меня зовут донхëк. — через секунду он спохватывается. — забудьте моë имя. — почему же это я должен забыть? — удивлëнно спрашивает минхëн. кому я буду посвещать свои сонаты? — а зачем вам, такому успешному музыканту, знать имя невзрачного рядового студента? — почему-то хëк начинает злиться, сжимает ладони в кулак, пытаясь унять внезапно подкравшуюся ярость. — чтобы сыграть «ночную серенаду». только для тебя. в качестве подарка за наше… весьма интересное знакомство. ли донхëку. — что ж, — донхёк ухмыляется и скрещивает руки на груди, — и когда я смогу её услышать? — хоть завтра. или даже сейчас. назло всем тем, кто спит и видит, искусство исчезает с лица земли.