Полевой венок.

Кто о смерти скажет нам пару честных слов? Юрий Шевчук.

***

— Ты падал с самолёта, тонул в солёных морях, ты бился лбом об пули и просыпался в гробах. Вот так вот, — длинные загрубевшие пальцы Максима резко высекают звук из струн, как искру из кремня. Искру, чтобы разжечь в Ромкиной груди пожар, который на этот раз они окажутся не в силах потушить. Ведь Макс — большое, надёжное южное солнце. Согревает под отеческим крылом всё живое. А Ромкино сердце — неосторожно забытая в сухой траве призма. И так уж вышло, что самые яркие, добрые звёзды оказываются причиной пожаров страстей человеческих. На таких бы впору табличку вешать — огнеопасно. — Ты всегда улыбался, на смерть наезжал и неба ты не боялся! Песню он выбрал сегодня, конечно, самую геройскую, празднует своё второе рождение. А три дня назад так же легко и напевно задавался по-взрослому страшным вопросом: «что же будет с родиной и с нами?» Сегодня их группа всё-таки нашла ответ. Он обрушился разом за шесть жёлтых воротников вместе с водой, сброшенной с самолёта им на подмогу. Они здесь для того и собрались, чтобы стоять за родину против стихии до последнего вздоха, она будет жить внутри, чуть ниже ключицы, и даже смерти эта связь неподвластна, ведь упокоятся они тоже — на её широкой груди. Сырой послепожарный дым отечества им, выходит, и сладок, и приятен. От яркого, громкого голоса Максима под плотной курткой у Ромки пробегают мириады мурашек, только вот ему почему-то кажется, что это под кожей расцветает подсолнечник, того и гляди, выберется скопом из-под рукавов и воротника и посмотрит первым делом, конечно же, на Макса, они ведь всегда на солнце глядят. Рома ещё со школы запомнил. Их бы собрать все и подарить Шустову. Вот, мол, держи, сам выращивал. Для тебя. Он откровенно любуется Максимом сегодня, как и все дни с их самой первой встречи, когда имел неосторожность в нём потеряться: в мягком тембре голоса, в лабиринтах выступающих сиреневых вен, в завитках светлых волос — волнах пшеничных полей. Имеет на это полное право, ведь он тоже сегодня тот ещё Лазарь, совсем недавно — воскрес. Когда Алексей Палыч сажает Макса за руль и отправляет в самое пекло, у Ромки внезапно слабеют ноги. Он отчаянно цепляется взглядом за взгляд Шустова, ловит в нём, будто бабочек, раненую нежность и героический страх. Вырывается из крепкой хватки Кости, подбегая к окну, совсем близко, и вселенная на мгновение останавливает свой ход, захлёбывается в его раскалённых, кипящих слезах. Макс внезапно притягивает Рому к себе за тощую шею, целует смазано, порывисто, делится своей бесконечной верой в чудеса и свет. И плевать на то, что так много людей вокруг. — Хей-хей, ну же, я скоро вернусь, РоманРоманыч, всё будет хорошо, я обещаю, — невесомое прикосновение горит на щеке, как клеймо. Ильин стоит — и ни жив ни мёртв. Мимо. Ранен. Убит. Глядя на дрожание струн, невольно вспоминает, как вчера ночью Шустов согревал его в объятиях, укрывая своей большой курткой, а Рома тихонько, в полной темноте, целовал его именную нашивку, благодарил небеса — просто, искренне, как умеет — за то, что Максим выжил и вместе с ним встретит ещё не один рассвет, утыкался в его горячую широкую грудь, вдыхал родной и опьяняющий запах живого, настоящего Макса — жжёная сливочная карамель, сигареты и копоть костра. Пока они спали, к ним в низенькое окно заглядывала черёмуха. Жители спасённой деревни с барского плеча согласились выделить заброшенный домик — скоротать несколько ночей, пока им ещё предстоит наблюдать за территорией. — Рома-ашка-а, — осторожно тянет Максим и треплет его по густой длинной чёлке, — просыпайся, завтрак в постель! Рома нехотя открывает глаза, трёт их кулаками, как трёхлетка, сразу же обвивая шею Макса руками; ему кажется, он теперь всегда будет бояться, что тот каждый раз может не вернуться. Такое не проходит бесследно. Рома даже отыскал у себя несколько седых волос. — Эй-эй, ну, дурной-молодой! Ягоды раздавишь! — счастливая улыбка в пол-лица, взмах белёсых ресниц. — Чего? — непонимающе спрашивает РоманРоманыч. — Того! Посмотри, что тебе принёс, — открывает перед ним ладони, полные гроздей спелой, крупной черёмухи, той самой, что так тоскливо смотрела на них ночью из темноты, как в страшной русской сказке. Рома не успевает даже удивлённо выдохнуть, как тонкие губы Макса впечатываются в его, выплёскивая разом, сумасшедше, все те эмоции, все те несказанные слова, что геометрически множились в его кудрявой голове каждую секунду с момента того предсмертного поцелуя через опущенное стекло. Шустов стелет на пол свою куртку, бережно укладывая на неё Ромку — свою самую главную драгоценность. И любит его до судорог в ногах, до сладкой тягучей усталости. И в этот момент ненавидит себя за то, что позволил себе его, Ромашку, одного оставить. Никто и ни о чём их не спрашивает. Каждый понимает — когда смерть рядом денно и нощно пирует, когда каждую ночь засыпаешь с молитвой — дожить бы до утра, а там — разберёмся, не остается сил и желания прятать свои чувства. Они — самый надёжный якорь, что держит тебя в этом мире, самый верный хранитель, огнеупорный щит. Встречный пал воочию. Когда Макс заканчивает петь, он улыбается аплодисментам и ищет Ромку глазами, но не находит, взволнованно озирается по сторонам, сердце пропускает удар. Пока ему на голову сверху не падает что-то мягкое, но увесистое, похожее на каску или обруч. — Смотри сюда! — Ильин падает рядом с ним на колени и включает фронталку. На вьющихся волосах Макса красуется пышный венок — степное разнотравье. Одуванчики, зверобой, васильки… ромашки, а в глазах, как и всегда, тихий родной свет, спасительный маяк. Моё солнце, сохраню в себе твой последний луч. Макс ещё несколько секунд любуется Ромой, как медным изваянием, а после резко прижимает его к земле, успевает нажать на спусковую кнопку. На фотографии Ильин почему-то оказывается один. Он прижимает к себе иссушенный полевой венок — зверобой, васильки… серебряные одуванчики.