Лучшее

Холодно. Как же, чёрт возьми, холодно. Джон устало выдыхает и с облегчением вытягивает ноги. Сделать это трудно: ванна небольшая, «под старину», то есть воду набирали вручную и подогревали, чтобы гость несчастной гостиницы в паре миль от границы с Канадой почувствовал себя особенным. Особенным крестьянином, вероятно, потому что при всей нелюбви к роскоши и сорению деньгами Джон не отказался бы от нормальной ванны с душем или даже джакузи, и чёрт уже с ними, с принципами. Но сейчас у него только этот большой таз, горячая вода с плавающими в ней еловыми шишками и цветные пятна перед глазами. И Говард, конечно же. Снежная буря запирает их в гостинице неожиданно, как это обычно бывает в моменты, когда тебе срочно куда-то нужно. Джон успевает отчитаться о задании боссу, отправить фото и документы, а после связь умирает, как повесившаяся в холодильнике с голодухи крыса. Повезло, что есть наличка, чтобы оплатить один номер на двоих. Повезло, что хозяин не задаёт неудобных вопросов. Джон очень не любит таких людей: с ними потом куча мороки — от шантажа и подкупа до избавления от трупа, а найти зимой хотя бы лужу, не говоря уже об озере, очень трудно. Без воды Говард отказывался принимать частичную форму и жрать что попало. Джон его понимает, правда. Он и сам бы не захотел тянуть в рот всякую дрянь. За окном метёт и гудит, как на электростанции. Окна залеплены плотным слоем снега. Говард сидит на подоконнике, накрыв колени цветастым пледом, и безразлично выводит на запотевшем стекле какие-то закорючки. Его язык резкий, как удар хлыста, и такой же неприятно-жуткий, как солнечный удар. Джон никогда не просил «сказать что-нибудь на хтоническом» и тем более не интересовался смыслом слов, которые напарник изредка ронял, словно тяжеленные глыбы. Слова эти, очевидно, предназначались не ему, а понимать желания и намерения Говарда можно и без озвучивания словами через рот. Разве не нормально просто знать, что сейчас не лучшее время, чтобы давить, или по позе или взгляду увидеть реакцию на собственные суждения? Почему-то такая простая в общем-то штука остальным была неподвластна. На взгляд Джона, Говард был странным, но ясным, таким… чистым, что ли? Как поверхность моря у самого берега, где можно увидеть пёстрых рыбок, ракушки и собрать цветные камешки для родных. И только если забираться глубже, идти и идти, промачивая штаны до бёдер, а после и всё тело, то окажешься рано или поздно с головой там, в непроглядной чёрной мгле, той самой пресловутой бездне, которая не просто смотрит — она дышит, и ты сам легко перестанешь дышать, глупый человек, если ей того захочется. Без кислорода люди, вот незадача, немножко так умирают. Джон принимал бездну, и, наверное, именно поэтому мог смотреть в неё дольше других. И получать от этого удовольствие. — Говард, — зовёт Джон, чувствуя, что засыпает. — Иди сюда? — Там мало места, — отвечает Говард неохотно, медленно шевелится буквально всем телом, заставляя кости двигаться и складываться в относительно человеческую форму. Джон убил немало нервных клеток, пока научил напарника, что превращать руки в щупальца по любому поводу не стоит. Это же непрактично. Давай как-нибудь потом, когда закончим, но ты можешь, конечно, подержать этих смешных человечков, пока я проверю их карманы и сверну шеи, спасибо, ты очень помог. — Нам хватит. Пока горячая. Говард не жалует кипяток — но Джон и не станет звать его обвариваться, вода комфортной температуры и стремительно остынет уже через десяток минут. Он сквозь полуприкрытые веки наблюдает за тем, как лениво Говард стягивает пиджак и штаны, как забирается всеми своими длинными нескладными конечностями в ванную и вытягивает худые ноги с торчащими костлявыми коленками по бокам от ног Джона. Кожа Джона темнее и жёстче: он много работал на солнце вместе с родителями, загар до сих пор не прошёл. Да и сейчас он не торчит в кабинетах, а ползает по всему миру, только и успевает, что менять паспорта, солнечные очки и номера на Росинанте. Просто его ноги — это человеческие ноги, а ногами Говарда можно проткнуть небо, оставив две симметричные дырки. На них нет ни следа мышц, шрамов и царапин, родимых пятен; ни родинок, ни волос. На таких ногах невозможно передвигаться — но Говарда не волнуют условности. В детстве Джона собака укусила за лодыжку — бледный рваный шрам пересекал её наискосок, разбегаясь тонкими усиками в разные стороны. На левой коленке тоже остался след — это он неудачно упал с дерева; россыпь веснушек на бёдрах и пара родинок, которые не мешали, но торчали на фоне кожи, как нелепые и некрасивые бугорки. По ногам Джона можно было считать всё его голодное, но счастливое детство, все шалости, глупости и неудачи. Он ничего и не скрывал. А когда смотрел на бледные, нечеловеческие ноги Говарда, у которых просто не существовало прошлого, то с блаженством отключал мозг вовсе. Ему не хотелось спросить, что делал Говард за десять, двадцать и миллион лет (до рождения человечества), не нравилось ощущать неровности под пальцами или знать, что шальные пули, мечи и способности других эсперов оставляют следы на таком беззащитном на первый взгляд теле. Нет, не оставляют. И когда ноги под коленкой осторожно, вкрадчиво спрашивая дозволения, касается щупальце, Джон только кивает и быстро, не думая, облизывает разом пересохшие губы. Ещё тёплая вода бугрится от наполнивших её чёрных змей. Это волосы? Пальцы? Или щупальца самозарождаются по воле Говарда — чёрт их, на самом деле, знает. Джон видит полоску кожи над водой, где кончаются руки Говарда, и также видит, что под водой от них не остаётся совершенно ничего целостного и завершённого. Клубок первоматерии. Если потрогать его, то на ощупь он будет мягким и упругим, точь-в-точь щупальца осьминога или огромного кальмара — с условием, что кальмары вообще способны вырасти до размеров небоскрёба. Когда щупальца опутывают и его тело, Джон расслабляется до конца и отпускает себя, позволяет себе не думать и не волноваться о глупостях (бесящий босс, глупая миссия, холод, цены на бензин и последнее сообщение от матери о том, что им снова нужны деньги), просто не_быть и при этом существовать во всех возможных формах и проявлениях. Говоря простым языком, Говард его обнимает. И это лучшее, что когда-либо случалось с Джоном Стейнбеком.