Снежинки

— Интересно, сколько их там? Чего-чего, но такого вопроса она не ждала. Не от него. Не от того, кто только-что сжег заживо добрый десяток человек. Не от того, кто перед этим вдоволь наигрался, кто насытился криками, мольбами и страхом в мертвых уже глазах. Не ожидала и молчит, а он только заинтересовано оборачивает к ней свое лицо. Слишком привлекательное для человека его рода деятельности лицо. Слишком родное лицо, что пугает. Факт того, что Он стал ей родным, пугает. Этот… монстр, зверь, убийца. Такой близкий. Такой нежный для нее. А ветер дует все сильнее. Морозный, сильный ветер, что заставляет голые ветки громко ударятся одна об другую. В спину дует, и о лучшем не стоит даже мечтать. В спину дует, подгоняя, давая сил сделать следующий шаг. И еще один. Следов нет, вытоптанной дорожки тем более. Лезут по сугробах, что заметно подросли после недавнего снегопада. Сумка болтается, тяжелая, очень мешает, а ступать и так трудно. Слишком устала, слишком замерзла. Много чего слишком. Впервые встречает холода не в нагретой слугами комнате, а посреди леса. Мрачного леса, что пугал бы намного сильнее, если бы не белизна снега, что отталкивает темноту. Он вопросительно приподнимает брови, а в ее голове мысль о том, как же хочется просто обнять и не отпускать. Дышать им, отказавшись от воздуха. Впустить в себя так глубоко, как он пускает опиумные пары. По глотке пустить, в вены, в кончики пальцев. Как же странно настолько любить. Она думает, что это ненормально. Нет, не так. Знает, что ненормально, что нездорово, что грешно и грязно. Но что остается, если только так начинают гореть глаза, если только так сердце бьется, чтобы жить, а не существовать? Слишком красивый. Тоже замерз; щеки, нос — все красное. — Не знаю, — голос у нее хриплый, долго молчала. — Бесконечность? Сколько их? Почему самого жестокого из ее знакомых интересует количество снежинок под их ногами? Это так… Притягательно. Так живо. Как и его смешок. Смешок, под который она замечает огни, что виднеются не так уж и далеко. Полкилометра где-то пройти, с горы спуститься и они там. Среди людей, поселка и тепла. Даже настроение подскочило. Шагать легче, когда видишь, куда идешь. Максимум час дороги остался. Шагать легче, и ветер даже не думает останавливаться. Наоборот, все сильнее становится. Слава Богу, что хоть снег не идет. Дует сильнее, подталкивая к цели. К деревне, к которой идут в молчании. Слишком холодно, чтобы открывать рот, да и через шарф, что скрывает половину лица, особо не поговоришь. Да и к чему разговоры? С некоторыми людьми тишина в разы приятнее, чем с иными веселые истории. Переставляют ноги. Шаг и еще один. Так до самых ворот, кои, на удивление, оказываются открытыми. Видно, не так поздно, как думала. Дорогу у каких-то мужчин спрашивает он, отмахиваясь от предложения девицы составить компанию, которая стоит около конюшни. Скривится бы, да плевать. Перестало подобное раздражать и удивлять за этот год. Вообще многое изменилось за год. Сказал бы кто, что будет ночевать в гостиных дворах по дороге в никуда… И смешно, и нет. А внутри тепло. Как только тяжелая дверь со скрипом закрылась, стало так хорошо. Он впереди шагает, идет между столиками в переполненной таверне, она следом. Стоит за его спиной, пока договаривается с владельцем, что слишком часто кидает взгляды на нее. Нее, которой такое внимание не нужно ни в каком из смыслов. Владельцем, которого, видимо, знает, раз перекидывается парой комментариев о былых временах. Кидает на прилавок несколько монет и берет ключ. Затем ее за руку и ведет наверх. Дверь не трухлявая, пол почти не скрипит. В комнате довольно чисто, хоть и видно, что мебель старая. Старая, но добротная. Научилась уже разбираться в таких вещах. Более или менее. Плащи скидывают оба. Бросают на деревянное кресло возле кровати. Сначала она. В голове мысли о еде, но задерживаются они там недолго. Ровно до момента, когда подходит. Когда за спиной становится. Воздух раз — и нет его. Чувствует теплое дыхание на макушке. Чувствует, и мурашки роем по телу, что, видно, очень скоро окончательно согреется. Телу, которому бы побыстрее, без всех этих прелюдий. Грешному телу, которому очень хорошо живется последние месяцы. Телу, которое оборачивается и в глаза смотрит. Ему в глаза. Она очень любит смотреть в эти глаза. Такие эмоциональные, такие живые, такие светлые, будто невинные. Она встретила его в своем саду. В лучших традициях романов, о чтении которых не призналась бы, встретила. Встретила и пропала. В тот же момент. С первого слова. С первого взгляда. Этих глаз взгляда, что скользнул по ее лицу, телу, цветах в руке. Смотрит в глаза и ледяной ладонью ведет по шее. Ближе. Нужно ближе. На цыпочки становится и к губам приближается. К этим сухим губам, что скоро сделают ей больно-сладко. Чуть-чуть еще. Сантиметр, два удара сердца и… И чертов стук в дверь. И его раздраженное «убирайся». Повторный звук и робкий голос, мол хозяин приказал, ничего не могу поделать, откройте, пожалуйста, или меня накажут. Хотела отойти, когда в комнату вошли, но удержал, за плечи к себе прижал и продолжал смотреть в глаза. Как и она. А на фоне мельтешила девчонка и два парня. Лохань ставили, носились с ведрами туда-сюда. Когда закончили, она поблагодарила. Он же начал скидывать рубашку еще до того, как работники удалились. Бросил на кровать и принялся за нее. Завязки и вполовину не такие сложные, как в былых нарядах, без сотен пуговиц, непонятной шнуровки, корсета и десятка нижних юбок. Раз — и все. Голая. Стоит тут, не отрывая глаз от выражения его лица. Стоит тут, руки по швам опустив. Стоит и дышит, часто-часто дышит. Грудь ходуном почти, вверх и вниз, сильно, слишком заметно. Слишком вызывающе. Как же нравится. Нравится быть такой. Нравится вызывать желание поиграть, которое искрой читается в глазах напротив. Сглатывают оба. Одновременно почти, разрыв в секунды. Сглатывают и его руки тянутся к брюкам, одетым на нее. Быстро справляются с ремнем, откидывают его и стаскивают ненужную сейчас ткань. Стаскивают не как надо, умудрившись запутать ее в собственных ногах, но… К черту. И губами к шее. Ведет ими сначала, вниз ведет, к ключицам. Ведет, прижимая за талию к себе. Теперь языком. Широкими мазками, от которых подводят колени. К плечам ведет, рисует что-то. К плечам и укус. Затем поцелуй. И вновь. Много-много раз. *** Погода щадящая, тихая. Без ветра и снегопада. Спокойная. И поселок спокойный, уже полдень почти, а признаков жизни нет. Видимо, сидят все по домам после утренней службы в местной церкви, колокола которой разбудили ее с самого утра. Церковь… Интересно, молится ли матушка за ее грешную душу или же навсегда изгнала из своего сердца? Смешок выходит почти горький, с неприятным осадком где-то на душе. Молится, скорее всего. Молится и надеется на возвращение блудного отпрыска. Жаль только, что пусты ее надежды. Не вернется. Не захочет существовать в отцовском поместье, ощутив вкус настоящей жизни и чувств. Да и небольшой спрос на использованное уже имущество. Это, наверное, понимают все. И она, и мать, и отец, и он. Он, который отошел на несколько минут, оставив ее около постоялого двора. Оставив ее с сумкой и несколькими припрятанными ножами. Да, эта жизнь чертовски сильно отличается от предыдущей. Минимум тем, что та леди, коей она была, никогда в жизни бы не позволила себе опуститься до вульгарной уличной лексики. Та леди, поди, и не знала такой. Эта же стоит в брюках, стоит с ножом в кармане и обрезанными по плечи волосами. Эта же не раз воровала и слышала хруст костей. Эта же не раз целовала того, кто играет жизнями людей. Того, кто наконец возвращается, еще и гнедую лошадь ведет за собой. И ей совершенно плевать, одолжил он ее, купил или украл. Хотя нет, не все равно. Зачем покупать, если можно просто взять? Того, кто такой обворожительный, со своей этой ухмылкой, подходит к ней и галантно подает руку, чтобы помочь сесть на животное. Ей всегда было интересно, откуда у него такие манеры, если родился в семье рыбака, как рассказывал. Но это нет, это страшная тайна, которую он ей поведает на смертном одре после неудачного заказа, приползя в собственной крови, чтобы умереть на этих прекрасных руках. Шут недоделанный. Вот и сейчас, играет в благородного господина, пуская чертиков глазами: — Позвольте помочь вам, моя леди, — и кланяется еще, так неправильно и неподходяще под ситуацию, играя кланяется. Она же знает, что он умеет лучше многих дворян. — Позволю, — и подыгрывает этой глупой сценке. Подыгрывает, протягивая холодную руку. Подыгрывает, улыбаясь, и залезает на коня. Он следом. Залезает в седло, позади нее садится, и, натянув поводья, начинает неторопливые скачки. Она не спрашивает куда. Да какая разница, куда? Главное то, что с ним. Так близко сидящему к ее телу. Так глубоко засевшему в ее сердце. С ним…