same

      Реки распахивает глаза, ртом хватает воздух — так дышат утопающие люди. Тянет руку, то ли чтобы взять с тумбочки телефон, то ли нащупать стакан. Пустой, конечно, и, чтобы утолить жажду, нужно идти на кухню, а идти босиком по холодному полу квартиры не хочется. Значит, телефон, прищуриться от ударившего по глазам света, скользнуть взглядом по времени — три тридцать, темный предрассветный час — по заставке-граффити «ride till you die», типа катай пока не сдохнешь. Значит, залипнуть в видосы, пока не отрубится снова, а отрубится он, как всегда, перед самым будильником, заведенным на половину восьмого.       Сон не идет из головы. Снилась Япония — светлая и цветущая, как ее рисуют на открытках и в аниме, с розовой пеной сакуры, зеленью и неоновыми вывесками городов. А он в Японии и не был никогда, он даже на море ни разу не ездил. Снился новенький. Пепельноволосый и голубоглазый, теряющийся среди серых многоэтажек и асфальта, долговязый и с вечно отрешенным лицом. Будто его тело привезли в Россию, а разум и память остались в Канаде, или откуда он там вернулся. Дурачок. Лучше бы не возвращался.       Время тянется бесконечно медленно, бессонница терзает разум. На экране телефона — Тони Хоук, Райан Шеклер, Роб Дирдек. Тейлслайды и гринды. В голове — мысль о том, что он забыл какую-то важную часть сна, с каждой минутой ускользающего из памяти, как дым от сигареты, развеивающийся в сером московском небе.       За пару дней новичок выучился стоять на доске и отталкиваться так, чтобы это не напоминало походку хромой беременной жабы. Он попросил называть его Лангой, и Реки не стал спорить — в конце концов, он тоже не любил свое имя.       — Ты когда-нибудь думал о том, что твое прозвище похоже на русское слово «река», только в множественном числе? Типа, много рек, — говорит ему Ланга. Он в очередной раз растянулся на земле, осматривая свежую ссадину на большом пальце. Как ребенок, тянет ее в рот.       — Не задумывался, — признается Реки, садясь на землю рядом с ним. — Я сейчас на тебя всю аптечку изведу.       Он достает из кармана парки катушку пластыря (от аптечки, конечно, одно название) и протягивает Ланге. Он слишком увлечен сковыриваем целлофана с запечатанной пачки сигарет, интересно, что убивает быстрее — курение или скейт? — так что Реки сам перекусывает ленту пластыря и протягивает липкий кусочек. Ланга в ответ протягивает руку. Приходится клеить. Вместо благодарности — сигарета.       — Ты быстро учишься, — замечает Реки, затягиваясь. — Еще три дня назад ты не мог даже встать на доску, а сейчас уже щелкаешь. С переменным успехом.       Ланга пожимает плечами — насколько можно пожать плечами лежа. Он смотрит в небо, и Реки тоже поднимает голову, пытаясь проследить за его взглядом. Но там, в вышине, ничего нет, кроме апрельских сизых сумерек и облаков, бегущих почти испуганно-быстро.       — Небо у вас другое.       Ланга говорит с едва уловимым акцентом. Если не знать, что он всю жизнь провел в другой стране — так и не подумаешь, что он не местный. Пока не посмотришь на бледное лицо, не заглянешь в дымчатые задумчивые глаза.       — У нас все другое, наверное.       Реки продолжает, чтобы заполнить сгущающуюся неловкую тишину:       — Ты когда-нибудь был в Японии?       — Неа. Где Канада и где Япония, — Ланга усмехается. — Говорят, там хорошо. Я бы хотел съездить.       — Помнишь, ты просил научить тебя материться? Вот если бы ты был русским, ты бы вместо «хорошо» сказал бы «пиздато».       Реки встает и протягивает юноше руку. Тот опирается на нее, по лицу пробегает рябь боли — все-таки ушибся. То ли в этот раз, то ли десять минут назад, то ли двадцать — падает Ланга все еще регулярно и упорно. И так же упорно потом встает обратно на доску, будто от того, сделает ли он еще несколько щелчков или же попробует заехать на рампу чуть выше, зависит не то что бы его жизнь, но что-то очень важное. Реки нравится, что он не может раскусить, что именно. Реки нравится, что он нашел человека, который не смотрит на него, как на ебанутого, когда он заходит в аудиторию универа с доской в обнимку.       — Почему ты спросил про Японию?       — Да так, — отмахивается Реки.       Рассказывать свои сны малознакомому человеку — определенно дурной тон. Особенно если он есть в этих снах. Чтобы успокоиться, Реки разгоняется и делает простенький «шувит». Когда он катает, он чувствует себя свободным. Будто и не живет он в тесной квартирке на окраине с мамой и тремя сестрами, не тащит кое-как учебу в никому не известном универе, не получает копейки, работая на полставки в скейтерском магазине. Будто есть только он, доска и асфальт.       И Ланга, заглядывающий в глаза, то ли спрашивая, все ли в порядке, то ли ожидая одобрения за то, что смог догнать Реки.       Боль пронзает запястье, растекается кипятком по нервам. Реки шипит и матерится. Довыебывался, блять. Навернулся с рампы на глазах у Ланги, конечно же, после фразы «смотри, как я могу». Классика.       А Ланга, конечно же, уже сидит рядом, такой участливый, такой взволнованный, что Реки кажется, что он что-то заметил. Заподозрил. Начал догадываться.       — Мне кажется, я видел, как у тебя из глаз искры брызнули. Вы ведь так говорите?       — Брызжут слезы. И больно так, что аж искры из глаз, — выдавливает Реки, осматривая запястье. Опухает, зараза, хорошо хоть левое.       Ланга касается покрасневшей кожи — приходится отдернуть руку, типа от боли, типа не трогай меня.       — Ладонь покажи хотя бы, — просит он, и Реки бормочет что-то про «ерунду, заживающую до свадьбы», но все же показывает стесанную об асфальт кожу.       Ланга заботливо поливает ее водой из бутылки и выносит вердикт:       — Пластырями тут не обойдешься.       Реки пробирает смех, и он встает, подбирает скейт с земли — привет, новая царапина! — и Ланга рассказывает, что переломы — это вовсе не страшно, и на подростках заживают быстро, и здесь где-то близко был продуктовый магазин, так что можно купить мороженого и приложить холод, чтобы не так болело, а еще можно просто так купить мороженого, а потом нужно ехать в травму…       Реки почти не слушает его, не в силах перестать думать о том, что в момент, когда он сорвался, он просто слишком засмотрелся на солнечный блик в пепельных волосах и восторженную улыбку.       Ночь выдаётся бессонная. Мешает спать боль в сломанной руке, пульсирующая и тянущая, мешают опять что-то не поделившие соседи за стенкой, мешают перешептывания мелких сестер. Мешают воспоминания о прошедшем дне.       Не так страшно упасть, как спалиться. Спалиться, что с первого взгляда Ланга его зацепил, что он опешил от его вопроса «а ты что, скейтер? Прикольно», когда они пересеклись в курилке за универом, опешил в хорошем смысле — потому что обычно всем плевать. Спалиться, что ему нравится помогать стоять на скейте, подхватывать под худой локоть, клеить пластыри на тонкие пальцы и ободранные предплечья.       Реки выдыхает и зарывается носом в подушку, пытаясь спрятаться от накативших чувств и то ли стыда, то ли вины за них. Прекратить бы это все, оборвать на корню, чтобы потом не разочаровываться. Проще ампутировать палец, чем отрубить через месяц руку. Не тешить себя надеждами, не ждать каждой следующей встречи, не смотреть на фотку в профиле «вконтакте» и на статус — в сети ли? когда заходил? — но проще только на словах, только когда мыслишь рационально.       Все равно все закончится скидываем дурацкого мема и ответным сообщением Ланги «завтра в семь?»       Реки закрывает глаза — и вместо темноты видит, как они стоят у «Магнита», правая нога на скейте, запястье прижато к пачке замороженной клубники, прижатой к груди. Не самая удобная поза, зато в другой руке можно держать вафельный стаканчик, потому что кто сказал, что мороженое нельзя есть в середине апреля?       И можно не обращать внимания на боль и неудобства, когда рядом стоит Ланга с таким же стаканчиком и рассказывает о том, что у него о мороженом очень сумбурные воспоминания из детства, а в Канаде он так снега наедался на тренировках, что никакого мороженого не захочешь, а после скейта — самое то. И хочется смотреть то ли на персиковое закатное небо, то ли на первые почки на черном кружеве деревьев, то ли на юношу, рассуждающего о том, как же все-таки странно — доска на колесиках без снега. А снег во рту — вкусный. Сливочный.       Задремав было, Реки дергается, когда телефон, который он оставил на груди, отдает вибрацией. На соседней кровати ворочается сестра — может, тоже не спится, может, разбудил. Он открывает сообщения:       «Как рука?»       И этот дурацкий стикер с собакой. Ланга совсем не похож на собаку, скорее, на кота или на песца. С одной стороны — снежный лис, с другой стороны — пиздец. Они знакомы уже недели три, а по-другому Реки охарактеризовать его не может.       «Нормально»       Подумав, Реки добавляет:       «Когда долго катаешься, привыкаешь к боли и травмам. Тебе ли не знать»       Смайлик, прячущий мысли о горных склонах и россыпи снежинок, бьющих в бледное лицо. Холодные ветры и мороз высветлили волосы, остались льдинками в голубых глазах — чертовски красиво.       «Хаха да, сноубордисты часто ломают запястья. Я тоже ломал»       Реки хочет придумать ответ, но слова не идут в голову. Сестра ворчит, что свет от телефона мешает ей спать. Среди стикеров нет ни одного подходящего. Незавершенный диалог отдает прерванным оргазмом — одно неловкое движение, и вместо приятного ощущения финала остаются только сожаления и неудовлетворенность.       Реки вытягивает вперед руку, устраивается на ней щекой. Рыжие волосы рассыпаются по черному рукаву толстовки, перетекающей в белый гипс, на котором Ланга уже нарисовал член, скейт и слово «пидор». Реки не против. Они лежат на полу квартиры Ланги, растянулись прямо на паркете и подушках, которые стащили с дивана. Реки странно быть в квартире вдвоем, в тишине, нарушаемой лишь стуком дождевых капель об оконные стекла, мерным гудением приставки и фоновой музыкой из «мортала» — без трех сестер, без звуков мультфильмов из зала, без грохота кастрюль на кухне.       — У тебя мама снова в ночную пошла? — спрашивает он.       — Не, сегодня она устраивает личную жизнь, — вздыхает Ланга. Глаз не видно из-за серой челки, спадающей на лоб, но это даже к лучшему. Реки не любит, когда юноша тоскует по покойному отцу. Они стараются не говорить об этом, но иногда напряжение проскальзывает между ними и рвется, как перетянутая на колках струна.       Реки скользит взглядом по разбросанным вокруг них тетрадкам и методичке, по которой они делали реферат. На ноутбуке Ланги — вытертая наклейка-сноуборд, несколько схематично нарисованных снежинок вокруг. Чужое прошлое туманом стелется вокруг их дружбы, топким болотом растекается под ногами — смотрел бы внимательно, куда наступаешь, что говоришь, да только молочная дымка застилает глаза, так что действуешь наугад. Скажи лишнюю фразу, спроси что-то не то — всколыхнешь ворох болезненных воспоминаний.       — Как думаешь, долго еще будет дождить? — Реки решает сменить тему. — Кататься охота.       Ланга пожимает плечами. Под дождем по мокрому асфальту особо не проедешься, скользко, да и для доски вредно. А в закрытых помещениях Реки кататься не любил, теряется ощущение свободы, пропадает возможность импровизировать с кривыми бордюрами и заборами, естественными выбоинами и неровностями известных русских дорог.       — Я сам устал дома сидеть, — продолжает Ланга.       Реки чуть не спрашивает, типа, неужели даже со мной в компании устал, но прикусывает язык. А может, от его компании и устал? Они же на парах вместе, после пар вместе. Теперь он еще и в гости к Ланге напросился. Не то что бы прям совсем напросился, конечно, юноша сам предложил, но все равно… Реки встряхивает головой, гоня мысли прочь.       — Но дождь не может идти вечно, так в одном фильме сказали.       Реки кивает, соглашаясь с фразой.       — Если верить Яндекс.Погоде — уже послезавтра будет солнце. А еще через неделю мне снимут гипс, и я смогу полноценно катать, — Реки переворачивается на спину, смотрит на больную руку, шевелит кончиками пальцев, торчащими из гипса. — Как только сниму этот блядский гипс — первым делом повторю тот трюк на рампе, который не доделал тогда.       — Убьешься же рано или поздно, — Реки поворачивается на Лангу, не может понять, говорит ли тот это в шутку или с заботой. Или и так, и так одновременно?       — Ага, а ты полезешь повторять, бойся лучше за себя, — усмехается в ответ.       Ланга тоже улыбается, и на душе у Реки становится чуть светлее.       — Оставайся на ночь? — предлагает он. — Я тебе на диване постелю, маман до утра все равно не вернется.       Реки колеблется. Ему очень хочется остаться, не столько потому что он мечтает поспать в тишине, сколько из-за того, что хочется подольше посидеть рядом с Лангой, поговорить о чем-то абстрактном, покурить на обшарпанной лестничной клетке, выпить по еще одной бутылке пива.       — Мне просто не очень комфортно одному ночевать, — признается юноша. — Легче, когда понимаю, что дома есть кто-то еще.       — Тогда нам с тобой нужно поменяться квартирами, — вздыхает Реки. — С моей семьей не соскучишься.       — Не-не-не, мне того раза хватило, когда я зашел к тебе, а меня накормили, как на убой. И заставили терпеть плетение косичек.       Реки нравится, как Ланга смешливо-раздраженно поджимает уголки губ, как он щурит глаза, усмехаясь, как юноша смотрит при этом на него.       — Курить пойдем? — спрашивает он, и Ланга кивает.       Юноша встает, протягивает Реки руку, и тот, не в силах устоять, хватается за нее, на миг переплетая чужие тонкие пальцы со своими.       — Знаешь, — задумчиво говорит Ланга, — я тут понял, на что похожи твои глаза. Их цвет, в смысле.       Он смотрит то ли на свою сигарету, то ли на полупустую бутылку пива.       — Ну давай, удиви, — Реки затягивается, выпускает дым в кремовое-желтый потолок. Где-то парой этажей ниже ссорится пара алкашей. Кто-то сверху хлопает тяжелой дверью. — И если ты скажешь, что они как виски или яблочный сок…       — Не-е-е, — тянет Ланга. — Представь, что я сейчас разобью эту бутылку, не смотри на меня так, я не буду этого делать, так вот, представь, что по полу разольется пиво, а в пиве будут коричневые крошки стекла… Вот.       Реки вздыхает. И последние пару минут юноша молчал, представляя, как он разбивает бутылку и сравнивая с его глазами? Какой же он странный. Как же эта странность ему нравится.       — А у тебя глаза цвета акулы из «икеи». Или неба, отраженного в лужице талого снега, которая растеклась по асфальту. То есть, голубо-серо-прозрачные. Как думаешь, кстати, если я надену голубые линзы, я буду похож на ирландца?       — Отрасти еще бороду, заплети в косы, надень рогатый шлем, и будешь викингом. Могу называть тебя Бьорн или Эрик. Или как там их звали?       Ланга хоронит окурок в пепельнице-банке «нескафе», и Реки не может отказать себе в удовольствии понаблюдать за тем, как его губы обхватывают горлышко пивной бутылки.       — Почему ты общаешься только со мной? — спрашивает юноша.       Реки отворачивается, пытаясь спрятать покрасневшие уши, судорожно думая, что бы ответить. Но Ланге как будто и не нужен ответ, и он продолжает:       — Ты же классный. Энергичный. Яркий. С прикольным увлечением…       Реки приоткрывает рот, но чувствует, как холодные пальцы юноши касаются его руки, и все слова сразу замирают где-то глубоко в гортани, несказанные растворяются вместе с сигаретным дымом под потолком.       — Потому что ты мне снишься, — выдавливает он наконец. — Мне снится Япония, и мы с тобой там. Другая жизнь, другое окружение, но скейт и мы — неизменны.       — Добавлю в копилку твоих качеств еще «мечтательный», «впечатлительный» и «влюбчивый», — Ланга щелкает его по носу, заставляя поморщиться, покраснеть не только ушами, но и щеками, и вообще всеми открытыми частями тела. — Но знаешь… Я такой же.