Соловушка.

У Варвары длинная коса, как из сказки. Черкес всегда о ней вспоминал с теплотой. Трудолюбивая была, худенькая. Не сидела без дела, учтивая. Всегда пеклась о здоровье хозяйки, была ей верной подругой. Хозяйка жаловалась часто — мол, не дал Бог дочери, была бы помощницей. Может, от этого к Варе относилась как к дочери. Говорила ей «отдохни, хоть часок», а девочка не слушала, словно пытаясь окупить добро семьи, отплатить тем же. С последнего раза, как видел её, видать, год прошёл, а, может два. Она так на него смотрела, будто проважая в последний путь. Может, о Прошке грустила, но Ибрагим, заметив её пристальный взгляд, обернулся. Варвара тут же глаза спрятала, смутившись. А он продолжил смотреть, мысленно прощаясь с ней, ведь не знал, вернётся ли живым. «Гляди, гляди, как черкес смотрит» — Прошёптала Варя подруге. «Дырку прожжёт». Ибрагим не слышал тех слов, хотя, может, и донеслись. Тринадцать лет было девчонке. Ей бы в школу ходить, горя не знать, как сверстницам. А она что? Только и видела швабру да чайник. Сама топила печьку. Ибрагим, бывало, жалел её. Видя, как колит дрова, подходил, забирал топор. Она злилась, мол, сама всё могу, но ему так было спокойнее. Дрова колола к осени, сама, худенькая, еще надорвётся. Платок покрывал русую косу. Варвара молитвы знала — и много Ибрагиму рассказывала о своём Боге. Говорила, что с Небес смотрит за ними, грешными Его детьми, что душу человеческую видит и с каждого спросит. Ибрагим часто думал о ней, о её молитвах, находясь вдалеке от дома. Своих он не помнил — арабского не знал, иногда становился на намаз, как было время, но от чего-то был уверен, что Бог един, вне завимимости от того, как его и кто называет. Варя «Отче Наш» часто читала, особенно, перед сном. Бывало, слёзы на глазах проступали, когда просила о счастье. Он, будучи мусульманином, тоже просил о счастье и прощении своих грехов, которых у него скопилось не мало. Просил как умел — на черкесском, на русском, называя это «дуа», надеясь, что Бог примет его покаяние, вне зависимости от того, на каком языке молится. Только счастье для Ибрагима заключалось в службе хозяину, Прошке, хозяйке. За них и жизнь был готов отдать. Оттого и затачивал кинжал неустанно. Вспоминал Родину. Величественные, неприступные горы, с седыми вершинами достающие, кажется, до самых Небес. Вспоминал и мать, правда, мало, что помнил, помимо того, что была красивой. Тоненькая, высокая, с длинной, чёрной косой и выразителтными, янтарными глазами, которые унаследовал от неё. Свои волосы она почти всегда покрывала расшитым платком, пряча их от взоров мужчин. Вставала рано, трудилась много, была ласковой с ним. Из всех женщин, которых повидал, только она любила его искренне, не ругая за шалости. Лишь изредка хмурилась, называя в шутку «разбойником». Пыталась сына грамоте обучить. Считала, это пригодится. Всё же, она была из знатного рода, учила Ибрагима читать, только времени сколько с тех пор прошло, и букв он уже не помнил. Варя тоже носила платок, но, скорее, не для того, что бы скрыться от взглядов, а потому, что бы волосы в лицо при готовке и уборке не лезли. Ибрагим от чего-то улыбнулся, радуясь скорой встрече. Приехали они лишь под утро. Уже и петухи кричали. Только темно было, и морозно. Прошка, спрыгнув с повозки, стал колотить в дверь, едва не замерзая от пронизывающего холода и суровых, сибирских ветров. Дверь открыла Варя, даже не успев причесаться. Спала, не ждала их. Прошка лишь окинул девчонку недовольным взглядом, хмыкнул. А Варя впустила его, извиняясь, опустив голову, что заставила ждать. Ибрагим вошёл следом, стряхивая снег с сапог. Варя украдкой посмотрела на него, надеясь, что не заметит. Она и думать себе запретила о возвращении Прошки. Думала, его давно похоронили вместе с черкессом. Скрипя душой, утешала хозяйку, что лила слёзы о сыне, который не пишет писем, говорила, что они вернутся, обязательно вернутся, но с каждым днём всё меньше надеялась. Ибрагим, заметив взгляд девушки на себе, позволил себе улыбнуться. Красивая стала. Взрослая совсем. Её ночнушка белая, была старой, но от этого не стала менее опрятной. Только выросла слегка Варя из неё. Длинные, русые, золотые волосы падали на грудь. Варе было стыдно за её внешний вид перед путниками, и обидно было, что Прошка её отчитал. — Я не знала, что приедете. — Словно оправдываясь, пряча глаза, сказала ему. — Коль бы знала, баньку расстопила. Ты Прошке передай, что бы не злился. Я сейчас завтрак приготовлю. Я мигом! — Решила Варя, и хотела ускользнуть, но Ибрагим коснулся её руки. Словно ошпаренная, Варя обернулась. Прежде ни один мужчина не касался её. Она удивлённо посмотрела на Ибрагима, но смолчала. Верила ему. Она считала его честным человеком, зная о его нелёгкой судьбе и отваге. О нём ходило немало легенд. Бывало, что матери детей пугали его именем. Мол, слушаться не станешь, черкесс тебя украдёт. И только Варя едва не смеялась в лицо, когда доносились до неё эти слухи. Ибрагим много раз рисковал собой ради Прошки и семьи. Словно пёс, верный своему хозяину, он готов был пойти на всё, что бы защитить тех, кому был предан. Ибрагим, косунувшись её, замер. По венам будто пробежал ток. Как Варя была красива, даже сейчас, не причёсанная, среди ночи. Он не видел в ней больше то дитя, которое видел прежде. Не видел в ней ребёнка, которого хотелось пожалеть из-за несчастной доли. Видел молодую, цветущую девушки, и, кажется, совсем не нужны ей были леденцы. Ей бы платок расшитый да платье новое. Не девчонка уже. — Не думай о Прошке. — Выпалил черкесс со своим характерным акцентом. — Устал он. Я сам баню растоплю, ты ступай. — Как же так? Разве ты, Ибрагим, не устал? — Варя мягко улыбнулась. — Или абреки нынче не знают усталости? Варя тут же осеклась. Эта фраза показалась ей слишком дерзкой, вольной. Она хотела было выпалить извинения, но Ибрагим ответил на её улыбку. — А ты? Ты разве не знаешь усталости? Ступай. Поспи часок. Этот их разговор был едва ли не первым. Прежде, Варя почти никогда не вступала в диалог с ним, считая суровым, он не улыбался никогда. Бывало, перекидывались взглядами. Но не более. Она его даже побаивалась, стараясь избегать. Но навсегда запомнила его взгляд на себе. Именно тогда Варя поняла, что не ребёнок больше. Окружающие видели в ней девушку. Она подросла. Ибрагим молча протянул ей леденец, и она усмехнулась. Ей нравилось, как он смотрел на неё. Этот взгляд не был похож ни на чей больше. Его янтарные, почти жёлтые глаза, были хитрыми, смелыми, полными дерзости и решительности. Они пугали его. И в одночасье казались красивыми. — Это гостинец тебе. В сумке еще есть, возьми, как разложишь. — Спасибо, Ибрагим. «Выходит, не забыл меня» — Решила Варя, смущаясь. «И ни на секунду больше не забуду» — Подумал Ибрагим, проходя мимо неё. Нет, нельзя ей позволить выйти замуж. «Моей будет» — Дал себе слово, не спрашивая согласия.