тысячный раз

      Когда Оди больно, вокруг всё трещит и разбивается на осколки, — Мэдисон знает это и сразу приходит на помощь, укрывая маленькое тело подруги горячими руками. В этот раз Оди особенно больно, ведь в кошмарах снова показалось её прошлое, ужасное прошлое, хранившее в себе начиная истории от монстров до первой любви, которую трагично «унесло в чёрную дыру», — как говорил Хоппер, которого судьба не пощадила унести следом. Абсолютно все, все оказались в ненужное время в ненужном месте и счастливого конца не ожидать, ведь Оди одна.       Она скучает по отцу, хоть и не кровному, но такому родному. Она скучает по Майку — он всегда заступался за неё, он был первым неравнодушным человеком к её истории. Он был первым человеком, который произнёс короткое «Оди», заставляя забыть ненавистное «одиннадцать» и лабораторию, хранившую в себе огромную боль маленького ребёнка.       Хоппер говорил в записке помнить эту боль, но как же он оказался не прав, ведь её хочется забыть к чертям, оставить в далёком прошлом.       В пятидесятый раз Мэдисон приходит к Оди в комнату, рискуя собой, мало ли на что способны силы Одиннадцатой. Сотый раз проводит по мокрому лицу от слёз. Расселл прижимает её голову куда-то в шею, ощущая всхлипывания подруги с истошными криками боли, вырывающимися прямо из сердца разрушая двухсотый раз полку с книгами с тяжёлым стуком. Видеть Оди в таком состоянии — это чувствовать напряжение воздуха, острыми иголками проходящееся по голым плечам. Она не знает как поделиться с ней счастьем, в то время как Оди заставляет тлеть частицы счастья внутри неё. Боль переносится к Мэдисон, погружая в эту бесконечную историю со смертями и монстрами, которые украли жизни не только друзей Оди, но и саму Оди. Мэдисон трёхсотый раз повторяет тихие успокаивающие слова на ушко подруги, когда её тело содрогается от всхлипов. Но ничего не помогает, ведь в дело идут растения на подоконнике, летящие оттуда четырёхсотый раз. Брюнетке плевать, бурлящий поток плохих мыслей Оди был намного важнее даже самой жизни Мэдисон.       — Я рядом, дорогая, я здесь, — Мэдисон пятисотый раз трясёт обмякшее тело от изнеможения. Когда наконец руки шатенки завивают Мэдисон в тёплые объятья, значит — Оди стало легче. Мэдисон остаётся только облегчённо выдохнуть в шею шатенки. Но она не настолько сильна, какой могла казаться, ведь одинокая слеза медленно стекает по светлой коже, доходя почти до самой шеи уже в шестисотый раз. Это так привычно, но каждый раз так больно.       И вот сила Оди перестала выходить наружу, а сама шатенка больно сжимает рубашку, заодно захватывая кожу спины Мэдисон. Она не имеет права кричать, ругаться от физической боли, только прошипеть куда-то на ухо Оди. Она может терпеть все терзания Оди, все истошные крики, все семисотые разбивания вазы, которые стояли на маленьком журнальном столе и надеялись, что больше не повториться — нет, всё будет повторятся и повторятся, ведь боль Оди сильная.       Восьмисотый раз Мэдисон проходится поцелуями по вспотевшей коже лица шатенки. Оди девятисотый раз вздыхает и успокаивается последним тысячным жарким поцелуем в губы.