le rouge et le noir

мона хорошо осведомлена о концепции смерти, но стоит той оголить свой мерзкий лик и плавно опуститься в ее руки, как астрологу начинает казаться, что она тонет в ней, погружаясь в бесконечную спираль бездны: и это ощущение - оно совсем ей незнакомо. сосуд, что она прижимает к своему сердцу - холоден и пуст. как и ее собственное сердце. он умирает. ее голова беспомощно склоняется вниз, глядя на бледное, обессилевшее тело, покоящееся в хрупких женских руках. ты умираешь, скарамуш*. (знаешь ведь, что заслужил, любимый. это - твоя расплата за сотни украденных жизней, отнятых лишь ради удовлетворения твоего ложного бога. но почему мое сердце обливается кровью? ведь этот путь начертали звезды, и я была той, кто позволил этому случиться, даже зная, что это, вероятно, приведет к твоей смерти. не потому ли, что оказалась слишком слаба, чтобы выступить против судьбы?) россыпь звезд озаряет чернильно-черное небо, точно маленькие бриллианты. такая картинка кажется совсем неуместной в этом пейзаже, писаном алыми красками насилия и смерти. но мона знает, что все они отнюдь не похожи на невинных зрителей, решивших одним глазком посмотреть на сие кровавое представление. нет, они действуют агрессивно, грозясь погасить мириады созвездий. селестия далеко не первый раз наблюдает, как жалкие смертные создания играются, окуная все свое окружение в бездонную пучину хаоса. для божеств их хрупкие, подернутые кружевом, жизни - не больше, чем марионетки, чье единственное предназначение - развлекать. большинство предпочли бы молить их о помощи либо милосердии, однако мона понимает - нет смысла упрашивать тех, кто уже давно отвернулся от своих чудаковатых созданий. ее дрожащая рука взметается вверх - девичья ладонь ласково касается лица скарамуша. астролог изо всех сил старается игнорировать красные оттенки, что окрашивают ее пальцы, как только она движется вниз - к щекам и подбородку. его хрупкое тело все еще излучает остатки тепла, и мона намеревается наслаждаться им до последнего, понимая, что едва ли потом сумеет найти утешение в другом человеке. секунды мчатся быстрым ручьем, линия его дыхания может легко оборваться в любую из них - веки скарамуша трепещут в отчаянном желании сомкнуться, а те слова, что он жаждет ей сказать, утопают в тишине, ведь он более не способен говорить. все, что еще может делать мона - это впиваться в него взглядом пепельно-серых очей, да крепко-накрепко сжимать его руку. он и хотел бы подарить ей свой собственный взор, наполненный буйными водами жизни. но сейчас он словно желает запечатлеть каждую черту, каждый изгиб, каждый силуэт в своей памяти, желая пронести ее образ с собой в загробную жизнь. а мона вдруг понимает, что она вовсе даже и не против. и даже когда его веки наконец смыкаются, и обессиленное тело исторгает свой последний вдох, мона не плачет. вместо нее это делают небеса, они заходятся яростным воплем, исторгая чугунные капли дождя, что смывают кровь с их рук, падая на лицо и стекая прямо в глаза, лишая возможности видеть. гром ревет подобно раненому зверю, точно оплакивая собственную потерю, а молния с силой врезается в землю, желая спалить все на своем пути, забрать каждую жизнь - так жестоко и беспощадно. эти бури - они ведь так похожи на него. как будто он все еще здесь, желающий увидеть хрусталь ее пролитых слез. он всегда был таким - бессердечным, охваченным первобытной злобой и жаждой к насилию. иногда мона задается вопросом - а как она вообще умудрилась полюбить такого темного и отвратительного человека, как он? но любовь - она такая странная. одних она абсолютно лишает опоры, других - делает уязвимыми. поведение скарамуша заметно смягчалось, когда рядом с ним была мона. конечно, он не всегда был бережен и ласков к ней, но даже в его, бесспорно, порочных склонностях к ревности или смятению, она видела любовь. кому угодно такая любовь покажется сущим извращением. однако это было именно то, что было нужно моне, дабы скрасить свою скудно-серую жизнь. она бы отдала все, чтобы вернуть его. разве это справедливо? астролог даже не услышала его последних слов. она была лишена такой привилегии, с трудом разыскав его - израненного и побитого - посередь окрашенного в чертов красный поля битвы. будучи сломленным, едва ли он смог распознать что-либо, кроме ее смутного силуэта. его маска предвестника небрежно свисала с кончиков пальцев - потрепанная, но не разбитая в отличии от своего владельца. мона ненавидела себя за это. наверняка ему было очень одиноко, имея одну лишь возможность - смотреть на чертовы звезды, которые и предрекли эту скорбную участь - пасть в битве во имя своего архонта и покорно ждать, пока нить жизни не оборвется, разъединяя его с этим миром. но есть кое-что, что мона ненавидит еще сильнее. она презирает богов, сплетающих судьбы так, как им вздумается, не имея ни грамма сочувствия в несуществующих сердцах. маска скарамуша - черно-красная - пульсирует в руках моны. все это время именно она скрывала все его страхи и боль. и мона надевает ее, ведомая желанием покончить с богами - раз и навсегда. бешеный поток электро проходится по венам, заключая девушку в свои объятия - как если бы скарамуш все еще был рядом с ней. закрыв глаза, она словно возвращается домой. и эта сила как никогда приближает ее к божественности. той самой, которая будет с ней до самого конца. мона наконец поднимается с колен, позволяя хладному телу скарамуша опуститься на землю. дождь все еще танцует вокруг них, и астролог смотрит на бледный лик в последний раз, запечатлевая милые сердцу черты. - я люблю тебя, - бормочет она бесстрастным каплям дождя, как будто те в силах донести ее слова до того единственного, кому они предназначаются. на груди скарамуша покоится лазурный глаз бога, испускающий самое яркое сияние, что когда-либо видело мертвое сердце возлюбленного девы, что теперь удалялась прочь от этого света. - дождись меня, скарамуш.