Для души и тела

      Под сомкнутыми ветвями происходит разное. В Беллетэйн обитатели, бывало, становятся свидетелями любви и страсти, реже — пьяных драк и всего тому сопутствующего. Но куда чаще здесь проливается кровь. Много крови. Капает она с мелких листочков на кустарнике, размазана пугающе темным пятном по древесной коре, покрывает траву и блестит в холодном свете луны — всё уж давно кончено, а не засыхает ведь, не уходит её тяжелый металлический запах, не прогнать его даже свежим дуновением ветра. Привяжется к одежде, к рукам — не отмоешься. Зато крадущейся лисице в радость или воронью. Следит внимательно со своей ветки за происходящим нахохлившийся филин. Не торопится ухнуть звучно, не пугает фигуру, что притаилась под дубом, склонилась и шуршит чем-то судорожно, роется в сложенной неровно груде тел.       Будет падальщикам пиршество, думает филин. Останки сжигать — себе вредить. Еще заявится кто да станет вынюхивать, что случилось, а ведь так оно и бывает. Посмотрит и сразу просечет нехорошее — там до награды за голову недалеко. Пусть трупоеды зубы поточат.       Далеко забрался Кот от тропинки, но жив-здоров, целехонек, не торчит из груди или меж лопаток оперение стрелы. Местные наказывают, не сходите с дорожки, а лучше охрану какую наймите, да и с той ступайте осторожно. Ну да что ему эльфов бояться? Seidhe другие, благородные, искушенные, да и помощи лишней в своем деле рады. Посмеивается Кот, забирается рукой жадной в одежду мертвого богача — испачканный красным шелковый платок на землю бросает, ногой притаптывает небрежно. У другого щепоточку фисштеха нашел, себе забрал. Нечего добру пропадать, как обезболивающее подойдёт. Рыщет дальше.       Вдруг — озарение. Потайные кармашки себе нынче все шьют, на хитрости горазды, чтоб их гули сожрали. Вот и Кот подобный кармашек находит, раздирает отросшими грязными ногтями тоненькую ткань. Звенит золотишко, поблескивают монеты — их много, больше, чем ему сулили, и все аккуратненькие, точно только что отчеканенные. На такие красивые монеточки можно и поесть досыта, и в тепле переночевать, и девку себе найти. А может, и не только девку. Подбрасывает Кот кошель на ладони, усмехается — спутанные волосы на лице лежат, мокрые от пота и слипшиеся. Прячет заветные кроны подальше, в чьем-то вещмешке находит бурдюк с вином. Не южное, с характерной кислинкой, но ему и такое сгодится — после битвы всегда хочется пить да есть. Найдётся у мёртвых и еда, переживать не стоит, ибо человек — тварь запасливая, для долгого пути тащит с собой хлеб, сыр, яблоки и чего еще, да побольше, чтобы и вне мягкого теплого ложа обжираться так, словно не покидал замковых стен.       Свежий ржаной ломоть манит к себе, рот наполняется слюной. Кот впивается зубами, ест, чуть не давится — и тем, что сверху наблюдают за ним со своих золоченых тронов, возносит благодарность. Набожный попался нынешним жертвам Кот, да только не уберегло это их от гибели.       Напихав к пожиткам солонины, хлеба, фруктов да вина, расправляет ведьмин плечи. Правду говорят люди, страшная он бестия, выродок, что мертвым должен был выйти еще из чрева матери. А он живой, с мокрыми от росы сапогами, с мечами за спиной, с полным желудком и звенящим кошелем за поясом, и ничто в этом мире ему большей радости не доставляет сейчас. Лишь раз, привстав на колено, среди собранных гончих листов находит следующий — всматривается долго, раздумывает, прежде чем свиток свернуть.       Конь у него чёрен, как черна душа внутри. Забирается ведьмин в седло и едет дальше, ни о чем уже не думая, ни о чем не беспокоясь. Сна ни в одном глазу, хоть ночь уже глубокая, приближается утро. Вошли на закате в чащу десять, путь продолжает один — тот, что тщеславнее дворянина убиенного и до наживы охочее в сто раз.       Нет больше здесь ни звуков веселья, ни ярких костров, где пламя рвётся к небу, вылизывая его желтыми языками. Едет Кот по едва заметной тропинке к следующей своей цели, никуда не торопится. Гончий лист за пазухой, помыслы дурные в голове, взор змеиный — ничего хорошего не сулит он тому, на кого будет обращен. Как назло, пусто кругом — только птицы расшумелись что-то, а за голосами этих соловушек да кукушек прячутся те самые Seidhe. Выкликают друг друга, предупреждают о его появлении и с Котом говорят — аккуратно ступай, здесь волчья яма, а там, может, собрат мой вгонит тебе стрелу в горло с неожиданности. Берегись же, смерть, что за спиной не косу, но клинки носит. И золото своё не проворонь, а бурдюк с вином и пару яблок оставь под деревом, чья ветвь зеленой лентой повязана — плати за вход, обезьянолюд, плати за благосклонности. Плати, dh'oine, за жизнь кислым вином, да поезжай. Впереди ручейков много, от жажды не умрёшь — рано тебе умирать, ты же нам еще послужить должен.       Кот делает всё как должно. Ухо почти улавливает, как ослабло натяжение тетивы. Seidhe не пугливы, скорее осторожны — пропускают убийцу, выродка всё глубже и глубже в свои владения. Seidhe беспощадно честны, но что ему до их презрения? Не верь недругам своим, хоть и говорят они порой красиво, ибо легковерного скорее накажут, чем обманщика.       Едет Кот целый день — от жары и духоты в глотке сухо, к чистым прохладным ключам он припадает, что твоя собака, спрыгнув с коня. Глотает воду, размышляет, откуда бы лучше начать поиски, спросить ли у тех, что языком горазды чесать, в ближайшей корчме…       Со скуки стреляет из арбалета с закрытыми глазами по прячущимся в кустах лисицам — всех убил, но шкуры паршивые, облезлые какие-то, даже на накидку не годятся. Жара плавит разум как кусок масла, сладкий яблочный сок на языке отдаёт пролитой кровью. Уж Кот знает о крови всё. Бросает недоеденный огрызок в траву — у него таких еще много, очень много. Девки не хватает, снова лезет непрошеная мысль. А может, не только девки. Чего кроме этого может хотеть сытый да богатый?       День догорает стремительно, как брошенная в пламя тростинка, и вечер настигает его на пустом тракте у раскидистого дерева — огромного, одинокого, с потрескавшейся сухой корой. Старо дерево. Кажется, что старо как сам мир, с толстыми ветвями и густой зеленой листвой, навевает воспоминания, что не должны были проснуться — то боевых рогов зов, звон скрещенных мечей, блеск тяжелого серебряного венца и тень костяных крыльев за спиной мертвеца, что висит на крюках над ликующей толпой. С верхней ветки за ним следит черный ворон, в любопытстве наклонивший голову набок — мрачный, нахохлившийся, с глазами-бусинами, что смотрят как человечьи. Ворон не гонит его прочь от своего пристанища, только глядит и ждёт, хриплым криком своим не заходится.       Ворон — птица мудрая. Птица страшная. Сидит Кот под кроной, мешок к стволу прислонив, тянет ломоть за ломтём да ворону изредка в сторонку солонину подбрасывает.       Во мгле наступающей ночи видно силуэт его среди звезд и листьев. Недвижим, точно неживой. Шумит крона. Кто-то плетётся по дороге, лошадь ступает тяжело так, чуть не спотыкается. Кот у костра под деревом — настороженный зверь, припавший к земле.       Сердце колотит в груди, искры над пеплом вспыхивают — души неверных и порочных, обожженные птицы над бездной небытия. Освещенное искрами, обращено к нему лицо желтоглазого незнакомца. Морщинами глубокими оно испещрено, бледное и усталое, волос на затылке стянут бечевкой, с пальцев капает кровь и шипит, о прохладную землю ударяясь.       — Не пустишь ли к костру, собрат? Рану залечить, голод утолить да вина с тобой выпить?       Ничего не отвечает Кот, всё на покачивающуюся подвеску смотрит — грифонью голову из потускневшего металла. И голова на него тоже смотрит, видит насквозь. И припрятанный кошель, и смерти чужие, и замызганный клинок. Сталь для людей, серебро для чудовищ. Уж давно он этому правилу не следует.       Грифон у огня приземляется устало — под разодранной перчаткой рана страшная. Но затягивается, хоть и медленно, с еле слышным шипением, да и боль не мучит, видно, как находит на него долгожданное облегчение. Ласточка, не иначе. Не нарушает Кот священных законов гостеприимства, хоть и медлит чего-то, прежде чем предложить ему разделить с ним трапезу. Грифоны, как ему казалось, чуть что — должны сразу о благородстве и чести болтать, о порядках и истинном долге. С Котами-то уж точно, со сбившимися с пути выродками, да только это всё равно что больного чумой молитвами лечить. Этот и не пытается — оттого, что голоден и утомлён, а уж коли пришёл погреться к чужому костру, так не учи, как ветки в него подбрасывать, без тебя разберутся.       — Откуда ты? — спрашивает Грифон, чтобы хоть как-то тишину оживить.       Молчит Кот, раздумывает, в какую бы точку на карте ткнуть пальцем, так, чтобы наверняка перестали любопытствовать.       Откуда ты?       С Каэдвена, говорит. С деревеньки, что в дремучих лесах на севере спрятана. Только оно-то не так на самом деле. Шкура у Кота морской солью с рождения пропитана, шорох парусов чудится ему в шелесте листвы и дерево поскрипывает над головой, как покачивающийся на волнах драккар.       Ясно, отвечает Грифон.       Поверил?       Дыхание его разом взволновавшееся выдает: нет.       А черная птица с ветки спускается, круг описывает над головой и к солонине брошенной подбирается, поклевать. Почувствовав на себе взгляд, голову поворачивает, приоткрыв клюв. Звучный хриплый крик.       Ворон каркает — к покойнику.       Остатки вина из второго бурдюка делят меж собой, по очереди отпивая. Грифон о чудище рассказывает, руку демонстрирует, а там уже ни раны, ни царапин, только кровью подсохшей всё залито. Гаркаин задел, будь он неладен. Кот закрывает глаза.       Пьют, едят досыта — что мелочиться, коли всего вдосталь?       — И куда ты потом? — спрашивает Грифон — длинные ноги к огню вытянул, чтобы усталость теплом согнать.       За новым заказом, куда же еще? Вот, только недавно золото обещанное получил, но время зимовки ближе, чем кажется, и надо бы о себе позаботиться.       — А до этого что за контракт был? — оживляется пернатый. — Видать, прибыльное дельце.       Любопытный ты, Грифон, отвечает Кот. Людей через пущу проводил, дворянишку одного и его приближенных. Они же эльфов как огня боятся.       — Я-то думал, вы все с эльфами водитесь.       Эльфы за их убийство не платили, думает, а вот dh'oine проводника искали отчаянно. Не подозревали только, что и смерть свою найдут в том же лесу. И Seidhe довольны, и ведьмин при деньгах да без стрелы в груди.       Не все, лжёт Кот. Те, кто водится — и то не всегда.       — Заночуем вместе, а утром разъедемся, как должно.        Долго смотрит он на Грифона, прежде чем у корней дерева лечь, подложив ладони под голову. Ворон склевывает солонину, на них не посматривая. Устраиваются ведьмаки друг от друга подальше, дабы не мешать, к потрескиванию догорающего костра прислушиваются. Засыпает Кот, крепче к сердцу гончий лист прижав и кошель за пазухой проверив. Золото нынче греет лучше пищи. Спит он мирно, вином разморенный, а ворон на ветке туда-сюда перебирается, клюв раскрыв — видит, как стынут угли и стихает дыхание ведьмина. Только гость всё не дремлет, шарит взглядом по примятым травинкам настороженно, как ягнёнок, которого на заклание потащат.       Уснул ли Кот?       А силён ли в бою?       Гибель замыслив, неслышно поднимается Грифон с земли. Ворон на ветке следит за ним жадно.       Не думает Грифон о радушии Кота, ни на миг не вспоминает, точно бес им овладел. Имя тому бесу — страх. Убийца, твердит про себя, для людей он опасен, как для меня самого. Быть же ему мертвецом. Поступок бесчестный, но верный.       Вынув меч, за тепло и еду платит кровью. Пронзает блестящий клинок спящего в самое сердце. Подло заколот во сне, жизнь из него вытекает толчками, красным губы окропило в предсмертном хрипе. Не расправляться ему нынче с нанимателями, не слышать трепет парусов на ветру в шуме листвы, уходит он в небытие.       Ждёт чего-то Грифон, а потом рывком наклоняется, чужие карманы ощупывая. Вынутый мешочек руку отяжеляет — много в нём звонких монет. Детское веселье просыпается внутри. Это же и на комнату в корчме хватит, и на тарелку похлебки. И на девку. Счастлив трусливый убивец, золото прячет скорее да дальше обыскивает. Гончий лист находит под холодеющей ладонью, алым испачкан он, но читается имя легко — то имя, что он сам носит с момента, как в мир этот попал. Плюёт Грифон в сторону злобно, впалую щеку Кота жжёт его слюна. Ворон с ветки срывается с хрипом, кружит и вниз спускается, окуная клюв в кровь. Подлец не глядит на него. Не знает еще — грехи чужие он будет теперь нести, сгубив того, что пищей поделился и к костру подпустил.