Клыкохвост Кыс

Город опять помогал Кысу, укрывая его вязкими кисельными сумерками от злой своры, бегущей по пятам. Среди огней вечерних улиц и заляпанной обрывками рекламных листовок стены специально для него образовалась прореха, и он нырнул в нее, как иные ныряют в омут — головой вперед и без оглядки на прошлое. Он выскочил внутри неосвещенного двора, где сразу же встал лапой в холодную лужу. Зашипел сердито. Город ответил ему гудком пожарной машины, свистом ветра в водосточных трубах и трелью электронного сверчка в подъезде соседней пятиэтажки. Город вообще любил поговорить, поворчать, как любой старик, да повспоминать былое, и Кысу он благоволил не иначе, как за умение слушать. Со своей стороны, Кыс чувствовал, когда стоит помолчать, и этим они подходили друг другу лучше, чем Белоснежка любому из семи гномов. На этот раз Город привел его к большому и тихому зданию. Такому тихому, что рядом с ним было слышно, как чешется на карнизе ворона, а вдалеке — может, даже на соседней улице — скрипят заржавленные качели. Здание таращилось слепыми окнами, пустыми и темными, поблескивало бельмами уцелевших стекол на третьем этаже и тяжко, болезненно вздыхало. Зданию не хотелось умирать в одиночестве и оно приглашало посидеть вместе последнюю ночь. Снаружи на дверях ветер трепал объявление о сносе. Кыс никогда не пропускал приглашений. Его мягкие лапы собрали пыль с серых ступеней, прочертили узкую дорожку следов по крыльцу к гостеприимно отодранной доске, которая открывала проход в душное нутро здания. Оно приветствовало шуршанием желтых листьев, поселившихся в нем еще с осени, встречало тусклым блеском турникетов и прячущимся в углах запахом резкой, стерильной чистоты. Неспешно, растягивая звуки, здание рассказывало Кысу, чем было в далекой, недосягаемой юности — такой далекой, что самого Кыса тогда еще вовсе не существовало. Вот толстые журналы с чуть помятыми страницами, расплывшиеся пятна чернил марают благородную желтизну; вот некогда белый телефон, разбитый от падения со стола, теперь сиротливо приткнувшийся в угол, к батарее; вот стенд, держащийся на одном гвозде — с него взирают выцветшие фотографии полных дам и пожилых мужчин в очках... Здание по крупицам отдавало свою память, щедро делилось ею со случайным гостем. Все двери настежь, все секреты как на ладони – только возьми, не побрезгуй. Вот раскрытый шкаф, и на полу перед ним ворохом рассыпавшиеся папки с документами; вот кожаное кресло, из подранной обивки которого торчат куски желтого поролона; вот металлическая тележка с подносами, полными шприцов и таблеток… Серо-зеленые обшарпанные стены давили на разум неподъемной тоской – здание жаловалось, что некогда было нужным людям, а теперь оказалось покинутым, забытым и выброшенным на самую окраину жизни, совсем как сам Кыс. День и ночь в этих коридорах горел свет, не смолкали голоса, не прекращались шаги. Днем и ночью здесь болели и выздоравливали люди, а здание помнило каждого из своих пациентов, хранило их в самых дальних уголках каменного сердца. Песнью дверных петель, взглядами погасших ламп оно спрашивало: "А ты тоже помнишь?". Кыс хотел фыркнуть ему в ответ: мол, что толковать о прошлом, которое давно замшело, когда и в настоящем забот хватает? Но быстро вспомнил о своей воспитанности, ведь он говорил с тем, кто на много жизней старше него, а разве может хоббит спорить с Гэндальфом? Он и не стал. Запрыгнул на широкий стол в одном из незапертых кабинетов, важно прошелся между цветочным горшком с высохшей геранью и лужицей чего-то липкого, кисло и несъедобно пахнущего. Здание тихо бубнило о том, как в этом самом кабинете кипела работа, выписывались сложные рецепты и выставлялись важные диагнозы, как смеялась медсестра, перемигиваясь с машущим под окном дворником... Но все это десять лет тому назад, а сейчас под лапами только хрустнули карты из брошенной старой колоды и рассыпались веером по столу. Кто принес ее и зачем не помнило даже само здание. Одна перевернулась, и с потускневшей картинки на ней подмигнул старик с деревянной клюкой. Если бы Кыс знал буквы, он бы прочел надпись "Отшельник", но это было не обязательно, потому что рисунок уж слишком походил на его собственного Отшельника — того, чьи грубые морщинистые руки согревали в зимнюю стужу, когда Город обрушивал им на головы свой снежный гнев. Кыс и Отшельник встретились у булочной. Сразу стало понятно, что встреча эта неизбежна и судьбоносна, как отпечатанное на скрижалях Города, потому что Отшельник был первым, кто позвал его после Черного Дня Одиночества — дня, когда двери домашнего мира распахнулись и выставили его, сонного и дрожащего, в чужой неласковый двор. — Кыс-кыс-кыс, — сказал Отшельник, разламывая черствую булку пополам. И это стало ему новым именем, потому что старое тоже осталось в прошлом, с безбедной и сытой жизнью. Для Города, не терпящего нежностей, требовалось что-то более подходящее — простое и звучное, чтобы даже глуховатый старик смог расслышать и запомнить, не перепутать его с другими, носящими несчастья на лапах. Отшельник научил его законам этого мира. — Здесь не живут домашние кошки, парень. Они либо превращаются в клыкохвостов, либо уходят на Радугу. Отшельник был рядом, когда Кыс болел и когда в первой драке ему порвали ухо, был, когда он отращивал свои клыки, когда учился проходить сквозь тени — все время рядом, пока Кыс не стал окончательно Кысом, клыкохвостом с белым пятном на носу. А после ушел в туман. Кыс махнул лапой и скинул карту – она закружилась, завертелась в воздухе, направляясь к грязному кафельному полу. Шлепнулась и застыла, в то время, как воспоминания об Отшельнике, о его теплых руках, проведших через незнакомый мир темного Города, о его смеющихся глазах, смотрящих на когтистого клыкохвоста, как мягкого на домашнего котика, все еще жили и горели в памяти. Кыс редко жаловался, но сейчас он пронзительно мяукнул. Здание услышало, вздохнуло своими старыми стенами, сочувственно заскрипело оконными рамами. Оно ведь тоже хранило и лелеяло память о лучшем прошлом… А затем подумало и показало. Показало сквозь разбитое окно еще одну душу, потерянную в старом Городе. Медленно бредущая по улице, кутающаяся в тонкий свитер и ничего не замечающая перед собой, она так сильно походила на самого Кыса, когда он еще не стал Кысом. Она тоже кем-то еще не стала, а только готовилась стать, быть может, даже не зная сама, но у нее не было того, кто укажет путь, научит и поделится последним кусочком булки. Кыс посмотрел на лежащую под столом карту – Отшельник чуть заметно улыбался с нее. Прислушался к Городу – вороны затеяли драку под окном и их галдеж был хорошо слышен, разгоняя вечернюю тишину, врываясь ярким звуком жизни среди сонного, молчаливого и печального марева. Посмотрел еще раз на девушку, что уже проходила мимо, цокая каблучками модных красных туфелек по грязному тротуару. И выпрыгнул ей навстречу, легко и решительно, распугивая ворон. Город свел их, Город знал что-то, недоступное еще никому, а Кыс всегда верил Городу, и верил в то, что нужно отдавать долги.