Теперь уже по-настоящему

Чайлд флиртует. Иногда Чжун Ли кажется, будто его держат за полнейшего дурака. Ладно там, какие-то мимолетные прикосновения, затяжные «незаметные» взгляды и слишком уж радостный для предвестника Фатуи тон, но… это? Каким же слепцом нужно стать, чтобы пропустить мимо ушей и глаз столь двусмысленные выражения? Забавно. Кажется, в этом есть даже что-то милое. То, как он изо всех сил пытается казаться непринужденным, расслабленным и получающим истинное удовольствие от простого общения, не менее смешно. Может, с точки зрения повидавшего многое архонта, даже чуть более. Щёки краснеют прямо пропорционально всему остальному лицу, взгляд из повседневного становится достаточно затуманенным, и Чжун Ли понимает: попал. Правда, не мальчишка, а он сам. В капкан. Надёжный и тяжёлый. Из которого просто так не выбраться. И он пытается. Честно пытается. Первые пару минут. В душе трепыхается, ищет поводы, чтобы выйти из заведения, сбежать, только бы не слышать его шумное дыхание, не чувствовать, какое тепло от него исходит и не слышать его чудный звонкий голос, вечно задорный, будто играющийся, — и не находит. Тяжело выбраться из газовой камеры, в которой даже вентиляции нет — воздуху циркулировать не из чего, а концентрацию ядовитых веществ явно не снизишь. Вот Чжун Ли и пытается. Абсолютно безуспешно и комично для самого себя, но пока что сдерживаясь от радикальных действий. Последняя стена рушится, когда они совместно решают поехать к нему домой. Именно в этот момент Чжун Ли понимает, с каким треском и грохотом провалился, сломался, рассыпался в труху его план, но его это уже не волнует. Бутылка вина на двоих, обмен слабыми улыбками и лукавыми взглядами — а что ещё нужно для приятной беседы? Чайлд смотрит прямо в глаза, сквозняк от плохо прикрытой двери треплет волосы, да и сам он помогает: то взъерошит, то пропустит их сквозь тонкие пальцы. Они выглядят яркими, как и их обладатель, и в свете помещения приобретают тот же самый красноватый оттенок. Расслабленным, растерявшим всю свою хвалёную весёлость и резвость Чайлд выглядит ещё привлекательнее. Не зря благородные вина, пришедшие прямиком из «Рассвета», именуются лучшими из всех существующих ныне. Пьянят, но не доводят до грани; добавляют образу загадочности и спокойствия, не позволяя окунуться в бездну разрухи и хаоса. Приятно. Чайлд, очевидно, имевший чуть меньший опыт в выпивке, поддаётся влиянию алкоголя быстрее. Он будто растекается на удобном кухонном стуле, его взгляд становится задумчивее и пристальнее, он уже не стесняется в своём настрое, и это льстит. Льстит до ненавязчиво-мягкого тепла и сладкой полуулыбки в ответ. Когда их ноги под столом слегка соприкасаются, Чайлд вздрагивает. Даже не пытается скрыть удивление, и это льстит вновь. Заливается краской, подкладывает руку под щёку и смотрит глаза в глаза. Требует разъяснений, но и не думает использовать слова. Что ж, так играться будет даже проще. Чжун Ли снова, будто невзначай, проводит внутренней частью стопы ему по голени и как ни в чем не бывало поддерживает разговор. Его слова всё так же умны и значимы, тон выдержан в привычной манере, даже осанка почти не изменилась — чувства-не чувства, а держать лицо он умеет как следует. Чайлд же полная его противоположность: пытается принять вызов, пытается не двигаться, пытается не выказывать смущение. Ключевое слово здесь — «пытается», потому что ни единого пункта из своего маленького плана он не выполняет даже процентов на шестьдесят. Стоит убрать ногу, разорвав тот трепетный контакт, что уже успел установиться, как в глазах напротив мелькает разочарование. Чжун Ли не знает, зачем делает это: адреналина не получишь, если находишься вдвоём в пустой комнате, но мальчишку поддразнить хочется. Странный момент, конечно, — Чжун Ли думал, что пережил эти игрища ещё в дальней юности, но нынешние желания слишком противоречат его мнению. Странно. Чайлд вызывает такие противоречивые чувства, что снова хочется закрыться от самого себя, но не от него — только, господи, не от него. Хочется сбежать и остаться, хочется умереть и воскреснуть, и Чжун Ли чувствует, как весь его нажитый шеститысячелетний опыт пропадает, уступая место ментальному возрасту подростка лет семнадцати, но он уверен: с Чайлдом только так и бывает. А тот красив. Красив во всем. От рыжих вьющихся волос, вечно пушащихся при сильном ветре, от синих глаз, дрянной улыбки и худощавого телосложения вплоть до этой издевательской манеры вести себя в обществе. Даже пьяным и глуповатым, он остаётся сочетанием несочетаемого, и в голове всё настолько кружится, что Чжун Ли начинает сомневаться в собственной рациональности. Чайлд умён, но дурашлив; любит играться с огнём, но принципы, как и лицо, старается держать постоянно. Так и сейчас: умирая, кажется, от вновь появившегося контакта, он выглядит развязно и слишком соблазнительно. Потрясно, если одним словом. Они занимаются самым медленным сексом из всех, что Чжун Ли когда-либо пробовал. Долгие, затяжные поцелуи, мокрые, поддерживающие тепло внизу живота, но не доводящие до состояния яркого обжигающего пламени; походящие на бесконечную пытку прелюдии, когда до смерти, кажется, довести проще, чем до оргазма. Скольжение рук по телу, лёгкое царапанье спины; горячие ладони, от прикосновения которых хочется поддаться, позволить нежности окутать всего себя, самому стать олицетворением той самой нежности. Когда Чайлд садится на его бёдра сверху, Чжун Ли понимает, что пропал вновь. Нет, конечно, это он понял ещё раньше, в баре, но сейчас это чувство обволокло его целиком, объяло его всецело и безнадёжно. И он даже не заметил за собой желания сопротивляться. — Тот вечер... что-то для тебя значил? — тянет Чайлд с утра, нацепив тот самый меня-ничего-не-заботит тон и лишь слегка попытавшись прикрыться краем одеяла, и застывает в ожидании. По нему едва видно, как он хочет услышать нужный ему ответ и как одновременно боится проблем, что они обязательно встретят. Будь Чжун Ли моложе, он бы наверняка затянул его в глубокий поцелуй, обхватил ладонями талию, сказал, как сильно его ценит, и увёл бы все во второй-третий раунд, но мудрость, нажитая бессчетным множеством лет и вновь (к счастью) вернувшаяся после бессонной ночи, позволяет смотреть вглубь. — Да. Без лишних слов и каких-то отступлений, просто, твёрдо и осмысленно. По-взрослому; так, как он должен был ответить. А результат виден сразу: глаза напротив снова приобрели лукаво-мягкое выражение, блики на радужке засияли будто ещё ярче, а сам Чайлд пододвинулся ближе, положил руки Чжун Ли на грудь и лёг на них головой, не разрывая зрительного контакта. Чайлд выглядит приторно, но это даже хорошо. Чжун Ли не выдерживает и треплет его по голове, зарывается во вьющиеся волосы и не видит никаких причин вставать с кровати. Первые солнечные лучи проникают в комнату, попадают на них и заставляют выглядеть то огненно-красными, то ярко-ярко жёлтыми. Рука будто произвольно поглаживает Чайлда по спине, и Чжун Ли понимает: попал. Теперь уже по-настоящему.