Аксиома.

      — Вот! Вот именно! Ты ведь никогда не уходил в энергосберегающий режим?       — Нет.       — Почему?       — Не было нужды.       — Вот оно! За это ты мне и нравишься! Если дать тебе пылесос и лимоновое дерево, ты соберёшь из этого чёртову ТАРДИС! Ты всё время ищешь, высчитываешь, разрабатываешь теории и опровергаешь их…       — На самом деле, мне просто больше нечего здесь делать.       Тишина между ними была очень тяжёлой, будто в ней таился чьей-то немой плач.       — Я не знал, что меня сюда поместят, когда проходил через нейроскан. Не знал, как оно будет на самом деле. Не мог себе этого представить. Не мог увидеть последствий.       — Почему ты вообще тогда всё ещё здесь? У тебя же есть права или хотя бы их эрзац, так пусть тебе дадут отпуск или… Это же немыслимо. Вечность в пустоте без права выбора? Почему ты не возвращаешься на землю? Почему продолжаешь то, что сделали с тобой без твоего ведома?       Пит отвернулся от него, но Май все равно чувствовал его мрачную решимость.       — Я делаю это, потому что больше никто не может делать то, на что способен я. Это возможность, понимаешь? Возможность поставить человечество на новые рельсы. На хорошие рельсы. Если есть хоть малейшая возможность, что я здесь действительно не зря, что я могу найти что-то такое, что больше никто не сможет найти… Как я могу уйти? Уйти, зная, что можно было принести больше пользы, открыть больше законов, которые бы продвинули цивилизацию вперёд?       — Это я на тебя так повлиял? Я не это…       — Нет, не думаю, что ты в этом виноват. Это ведь всегда было очевидно, сейчас я это просто сказал это вслух.       — Это очевидно для человека. У человека всегда должно быть право…       Пит экспрессивно распахнул глаза.       — Этого мы проверить не можем! Подумай вот над чем. Почему нам страшно убивать живое? Это ясно — потому что мы живые, и мы боимся умереть. Живое уникально, живое непредсказуемо, только живое способно изменять материю, вмешиваясь в равновесие законов природы. И теперь, зная меня, ты страстно желаешь обнаружить меня в серверной, хотя как раз меня ты там не найдешь, меня там нет. Живого там нет. Я не процессор и не корабль, я — исполняемый код нейроскана того, кто полтора столетия назад был мной. Карту моих нейронов перенесли на идеально спроектированную искусственную кристаллическую сеть, которая направляет корабль и проецирует меня в твою голову в реальном времени. Я даже не знаю, изменился ли я за все это время или нет, но я могу воровать твои подколы и использовать их против тебя, что уже о чем то да говорит. Но о чем? Значит ли это, что таковым было мое чувство юмора на земле, или я просто подражал тебе? А тест Тьюринга бы я прошёл?       — не хочу проводить никаких тестов.       — ты пришёл сюда чтобы проверить, могут ли электронные мозги петь, забыл? И реальных тестов не получится, для них нужен кто-то третий. Могу ли я быть пересмешником из китайской комнаты, если я хочу помочь другим? Могу ли я пройти тест Тьюринга, если мои намерения кажутся тебе благими?       — Пит, остановись. Не думай об этом. Как твой механик я советую тебе остановиться.       — почему? Это просто риторические вопросы.       — риторические вопросы заставили меня отказаться от короткого рукава. На самом деле, только здесь я наконец смог носить короткий рукав.       — здесь?       — На этом корабле. — Ему как будто было нестерпимо больно, но он пытался это скрыть. — Слушай, может, лучше прогуляемся? Сдается мне, нам нужно проветриться. Потому что, знаешь, какое между нами самое весомое различие? Учитывая серверную и все остальное. Знаешь?.. — Он склонился к микрофону с кривой улыбкой. — Я не умею играть на гитаре.       Пит улыбнулся ему так, как солнце улыбается людям на рассвете сквозь грозовые облака, и боль в виске Мая на мгновение стала невыносимо острой, пронзив его черепную коробку насквозь. Но он улыбнулся в ответ.       — господи, ну и светопредставление. Хорошо, что я не эпилептик. — Мерцание немного притихло, но Май все равно прикрыл лицо рукой. — Знаешь, мой отец был эпилептиком. От этого он умер. В приступе ударился виском об стол. Помню, до того у него был огромный страшный шрам на том же самом виске, будто вместо таблички — внимание, я эпилептик. Операция должна была помочь ему, но он все равно умер там, где упал, от того, от чего считался излеченным давным-давно.       — Прости, что напомнил.       Май равнодушно пожал плечами.       — да нет, я этого никогда и не забывал. Биться головой в несокрушимое, видимо, у меня в крови. Жаль, ты не видишь, что у меня на лбу похожий шрам, вот только он не от операции. — Май ткнул себя пальцем в лоб над правым глазом. — Это трехлетний я бегал по комнате в ожидании окончания рекламы и на полной скорости влетел в острый угол кровати, потому что был поглощён своими размышлениями. С тех пор у меня шишка на лбу и очень, очень много терпения.       Пит окинул его искоса осторожным взглядом.       — В шишку я ещё могу поверить…       Они слабо рассмеялась, отвернувшись в разные стороны.       — Нет, правда. Я тогда даже не испугался. Вокруг все суетились, потому что мне лицо заливало кровью из пробитого черепа, а я просто сидел, смотрел на этот злосчастный угол и продолжал размышлять. Я тогда подумал что-то вроде… Наверно, не стоило спешить так сильно, неправильный я выбрал момент. Я с тех пор очень терпелив. Может, в тот момент мои сервера запустились или заработали на полную мощность? Интересно, что тогда показывали по телевизору, оно того вообще стоило?       Пит даже не смотрел на него. Всё это время он смотрел в сторону. Его зрачки не двигались.       — Пит, а кем был твой отец?       Ответа не последовало.       — Ты не хочешь говорить, или?..       Ответа не последовало. Май неловко прокашлялся в кулак.       — На самом деле, я хотел бы быть ударником. Ну, в музыкальном плане.       — Слуха нет, так может есть чувство ритма?       — Ага. И выбивал бы из барабанов все дерьмо так самозабвенно, как только могу, раз уж людей трогать нельзя, даже если они творят черт пойми что. Наконец-то Пит повернулся к нему.       — Это ведь всё напускное. Ты такой, только когда волнуешься.       — Не совсем. Я убежал от мира, в котором пернуть без разрешения можно только дважды в неделю, не то что высказать что-то смелее просьбы на разрешение спокойно пернуть. Нас как будто отучают искать смысл. Столько вокруг бессмысленного, пустого… Хорошо, что ты улетел оттуда и забрал меня с собой.       — В чем же стоит искать смысл?       — В словах, в поступках, в действиях. Во всем на свете. Думаешь, в тех рассказах, которые я писал для определенных людей, не было смысла? Как раз для этого я и писал       — Показать им что-то особенное. Я чувствовал, что они… не завершены, что ли, а я могу подсказать им, как найти недостающую часть. Я просто смотрел на этих людей… И рассказывал им, что видел. Писал их портрет далёким эхом их сердцебиения. Интересная на мой субъективный взгляд история прилагалась в качестве приятного бонуса, и каждый раз это было фактически признание в любви. Как я могу писать о том, чего не чувствую? Если я написал о тебе рассказ, то я или признался тебе в любви, или почти закончил планировать твоё убийство. Я пытаюсь быть отстранённым. Я, знаешь, всегда отстранён, а тогда пытался отстраниться ещё больше. Может быть, у меня получалось что-то дельное. Не мне судить. По крайней мере… Каждый раз я пытался помочь. Пытался сделать хоть что-то. Каждый панк в душе — большой романтик и способен раз в жизни написать по крайней мере одну балладу. Вот я свою и написал.       — А в этой, как ты выражаешься, пустоте, в которую я пялюсь, значит, есть смысл?       — Ну… Теперь я его вижу. Может, у меня есть чувство прекрасного. Может, поэтому я к тебе и пришёл, хотя и не должен был.       — Потому что я прекрасен?       Май изо всех сил старался изобразить из себя невинность во плоти, но у него, как и всегда, получилось ничего, кроме нагловатого восторга.       — Вот сам и признался, мне даже говорить ничего не пришлось!       А потом он засмеялся от искренней радости, запрокинув голову к звёздам.       — Помнишь мой спор с Сартром? На самом деле я поспорил с ним дважды. Потому что я упертый и тупой, и потому что мне это понравилось. Так я играл со вселенной в поддавки, пытаясь задать ей самый сложный вопрос, который только мог придумать. К тому же, это интерактивно! Я такое же дитя своего поколения, как и ты, и если я вижу что-то интерактивное, я считаю единственно верным тут же потыкать это пальцем. А почта — это первая в мире интерактивная общественная забава. Представь только, сколько одно послание проходит ступеней пересылки, сколько рук его касается, направляя его каждый раз в одном определенном направлении. Я от этого просто балдею, вижу это каждый день своими глазами и каждую секунду балдею. Херня весь этот интернет, на кой черт он сдался, если можно написать письмо? Это же… Искусство намерения. Каждое письмо — это акт этого искусства. Обожаю посылки, которые приходят кому-то в честь какого-то праздника — без слов понятно, что отправитель хотел сказать. Он ведь своими руками складывал в коробку подарки, возможно, писал поздравление… Он проявлял намерение. Не знаю, может, я жизнерадостный кретин, но мне это чертовски нравится. Не позволяет потерять веру в человечество. Кто-то очень далёкий пожелал другому очень далёкому, допустим, доброго дня. Он хотел бы быть рядом, но не мог, поэтому отправил по почте свою доброту. Иногда такие послания не получают вовсе, и вот это для меня действительно обидно. В конверте, прошедшем полземли, шоколадка и поздравительная открытка, а я должен отправить его обратно, потому за ним никто не пришел. Может, просто не ждали его, просто не заметили, но если бы заметили, то почувствовали бы чью-то далёкую доброту. Это как, знаешь… как свет звёзд, которые уже мертвы, но мы их все ещё видим. В такие моменты я чувствую себя последней сволочью, но таковы правила, срок хранения почты ограничен. Просто такая вероятность была, и это случилось. В общем, я насмотрелся на все это и тоже решил поучаствовать. Я тогда все равно был абсолютно растерян, не знал, куда дальше идти и стоит ли идти вообще. Я очень долго не решался, сомнения грызли меня с одной стороны, а иррациональное намерение с другой. Думал об этом так долго, что заметил, что больше ни о чем не думаю. Чистой воды китайская пытка. Тогда я поставил вопрос по другому. Вместо «зачем мне это» я спросил себя, как без этого жить? И все встало на свои места. Одним вечером я собрал посылку, написал к ней письмо, на следующий день отправил. Знаешь, счастлив я был ровно пять минут, может чуть больше. Это ведь только начало игры с миром, а этот вопрос для меня был действительно важен, хоть я и не знал точно, почему, но чувствовал, что ответ может сдвинуть что-то в верном направлении. Как ветра вероятности распорядятся моим посланием? Оно невыносимо долго стояло на таможне, я даже подумал, что оно просто потерялось, но к этому я как раз был готов. Это был как раз самый наиболее вероятный исход, притом, что в лотерею я никогда не выигрывал. Со временем даже примирился с этим фактом. Ничего страшного. Может, так и должно быть, это же всё-таки поддавки. Но потом… Я увидел кое-что вроде знака, знаешь. Увидел это во сне. Со мной такое бывает, так что меня это успокоило. Каким-то образом я понял, что прямо сейчас всё именно так, как должно быть, каков бы ни был исход. Миру лучше знать, как распорядиться моим намерением. Но затем… Я решил проверить свое послание, просто из любопытства. Проверил бы в последний раз и позабыл о нем окончательно, раз уж его судьба решена. Оказалось, что день назад оно всё-таки перешагнуло через границу. Оно не было потеряно и всё ещё двигалось в верном направлении. Казалось бы, что все в порядке, все здорово, верно? Но я почему-то испугался, просто потерял дар мысли. Я же никогда не выигрывал в лотерею. Кто на самом деле выиграл? Кому это было нужно больше — мне или адресату? И к чему был тот знак? Я не мог увидеть во сне то, чего никак не мог знать, верно? Счастлив я был ровно пять минут, может даже меньше. Затем, дабы доказать себе, какой я идиот, я проверил его снова. Оказалось, что моё послание было получено буквально полчаса назад. Тут я уже не просто испугался — я тихо охуел. И сбежал сюда. — Май специально хлопнул себя по плечу так, чтобы почувствовать боль. — В связи с этим я предлагаю новое определение истинного разума. Только истинный разум может проявить иррациональное намерение, которое впоследствии или сдвинет мир в нужную сторону, или заставит носителя этого разума срать кирпичами со страху так, что он решит отправиться к чёрной дыре, лишь бы убежать от своего стыда.       После такого тяжкого признания легче Маю почему-то не стало, так что он просто продолжил исповедь, как будто во второй раз это точно должно было сработать.       — В второй раз я действительно послал ему свой рассказ. Один из старых, написанных как раз тогда, десять лет назад. У него не было названия, но я решил, что стоит всё-таки дать ему хоть какое-то имя. Глупо как-то, без названия… Мне для этого даже долго думать не пришлось. Я просто вспомнил… Неважно, что я вспомнил, потому что это название рассказу идеально подходило. Даже странно, как я раньше до него не додумался. Но я немного смухлевал, знаешь. Не закончил фразу, потому что знал, что он её тоже знает, помнит ее всю свою жизнь. Знаешь, зачем я это сделал?       — Очевидно, чтобы он закончил фразу за тебя?       — Именно так. Чтобы всего на одно мгновение наши измерения оказались связаны, несмотря на разрыв во времени. Чтобы всего на секунду мы думали об одном и том же. Тогда название как бы оправдывает себя дважды. Или трижды? Хотя… Он ведь мог и не подумать об этом.       — Да нет. Он подумал.       — Откуда ты знаешь?       — Если он знал эту фразу всю свою жизнь, как бы он удержался? Май горестно усмехнулся, осмотрелся вокруг и усмехнулся радостно. Теперь они будто бы проплывали сквозь Магелланово облако.       — Скажу я тебе, чем ты занимаешься.       — Чем?       — Фансервисом.       — Есть такое дело. Но! Это фансервис для единственного человека, так что это уже не фансервис, а подарок. В конце концов, он ведь может отказаться в любой момент, хоть прямо сейчас. Я же прекрасно понимаю, что на самом деле моя писанина никому кроме меня не нужна. — Посидев секунду недвижимо, Май зашелся в тяжком вздохе, заламывая руки. — Всего один раз, один чертов раз я проявил эту свою деятельность… А потом сбежал. Я, знаешь, наверно просто трус… Хотя… Все ведь знают, что мир уже наебнулся. Наверно, я не смог бы наебнуть его ещё больше. Как думаешь, смог бы? Может, я как раз пытался наоборот поставить все на свои места?       — Главное — не давать тебе кофе, да?       — Тебе очень повезло, что у тебя его тут нет, иначе я бы уже давным-давно сделал все возможное, чтобы проверить, можно ли набить тебе твою гипотетическую физиономию. Иногда мне кажется, что ты даже слишком, просто ужасно, раздражающе мудр при всей твоей немногословности. Мне никогда таким не быть. Пит состроил Маю гипотетическое разочарование.       — Не надо пытаться бить мне физиономию, Май, у тебя всё равно не получится. Не хочу, чтобы ты понижал свою самооценку ещё больше, чем она есть сейчас. Давай лучше чаю?       — Нет, не хочу уходить. Мне здесь хорошо и без всякого чая. Включи лучше музыку. ***       — Мудрость — это разум в отчаянии, на грани распада, сохраняющий целостность чистым намерением. Мудрость — это последнее решение, которое применяется всегда, Май. Это смелость смертника. Это вечный лимб. Кто-то должен брать ответственность за то, что не сможет предугадать. Кто-то должен быть сумасшедшим, просто чтобы другие не боялись. Но чем это может обернуться для тебя? Что останется от тебя, если отсечь от тебя вселенную, если лишить тебя чувства реальности? От тебя останешься только ты и угасающее эхо того, что ты этой реальностью считал. Тебя будет преследовать стойкое чувство, что ты ей больше не принадлежишь, и даже страшно тебе больше не будет, потому что эмоции тоже канут в бездну. И всё равно тебе будет кое-чего очень не хватать. Знаешь, чего? Другого человека. Человека, к которому себя можно было бы привязать — кого угодно, только бы не потеряться и не растаять. Не будет этого человека — не будет тебя. И рано или поздно этого человека не будет. И тогда, только тогда ты наконец почувствуешь хоть что-то реальное, и это будет боль. И только когда ты задумаешься над этим, тебе наконец станет страшно. Сколько же там на самом деле должно быть боли, если даже ты её почувствовал? Почему ты вообще всё ещё жив? Больно видеть всё умирающим. Больно видеть всё заранее мёртвым. Остальное не имеет никакого значения. Боль ничего не значит, пока она не становится сильнее.       Май понурился, сложив руки на груди. Впервые в проекции ему стало холодно.       — Я-то надеялся, тебе от прогулки полегчает.       — Я всегда вижу этот пейзаж. Для меня это прогулка по тюремному двору. С другой стороны… Я не против был прогуляться здесь с тобой.