Аксиома.

      Май попытался прокрасться к серверной незамеченным, но строгий голос остановил его, как только он прикрыл за собой дверь.       — Ты почему ещё не в капсуле возврата?       — Я за дежурного, — быстро солгал Май, застыв на месте.       — Наглая ложь. Я за дежурного.       Май покачал головой.       — Да брось ты, Пит! Такой важный момент на пороге, и я не хочу его просто проспать!       — Учитывая, что нет никакой уверенности, что мы его переживём…       — Откуда такой пессимизм?       — Волнуюсь.       — Я тоже. — Май сел за стол, сложив беспокойные руки перед собой. — Надо отвлечься. Сколько у нас времени?       — Недели три, не меньше.       — Прямо пригородный автобус какой-то.       — Эй!       — Что, теперь меньше переживаешь?       Пит обиженно сложил руки на груди.       — Прости, я пошутил. Ты не пригородный автобус. Ты — люксовый Восточный Экспресс, мчащийся в чарующую бесконечность.       Он хмыкнул, слабо кивнув головой.       — Так лучше.       — Кажется, я знаю, зачем я пришёл.       — Зачем?       — Накуриться, как последняя в этом сегменте космоса сволочь. В прямом и переносном смысле.       — Раньше никто за таким приходил. Но… Валяй.       Пит стоял к нему спиной, не спуская глаз с приближающейся бездны. Май неосознанно направил пустой взгляд в выключенный монитор.       — Я все думаю о своем споре… — Май тяжко вздохнул, и дым расплылся вокруг него сизым облаком. — Интересно, он уловит момент, в который я меняю персонажей местами? Что он вообще подумает об этом? Я же ставлю его в дико непонятное положение, пусть и из благих намерений. Что он подумает обо мне? Хотя, знаешь, насрать мне на меня… Я просто должен был сказать одну очень важную вещь. Ну, для меня эта вещь была очень важной. С неё вся эта история и началась. Я бы не смог спокойно уйти, не рассказав ему об этом. Я пытался уйти — не вышло. Оно меня не отпускает. Невозвращенный долг, знаешь… Хуже всякого ярма. Я был должен ему за многое, за столь многое, что не уместилось бы на бумаге. Может, позже я бы рассказал ему, за что… Началось это очень давно. Красивая история, и правдивая, пусть никто подтвердить её не сможет — я бы всё равно рассказал. Как бы то ни было, я осознал четко и ясно, что то, что произошло тогда, стало последней каплей. Я должен сделать что-то — но что? И я сделал первое, что пришло мне в голову, ни на что другое я тогда не был способен. Я твердо знал только одно, увидел это всего на секунду и не смог больше забыть — я должен помочь. Если есть малейшая, исчезающе малая возможность, я обязан. Может быть, никто больше на это не способен? Может, только я видел это будущее? Как я могу просто пройти мимо, если это будущее так прекрасно? И я решился. Я решил, что если мои слова ещё имеют вес, если я буду честен до последней секунды и если я вложу верное намерение — я больше ничего не буду спрашивать у вселенной, больше не буду тратить это чудо зря. Я поступлю куда безрассуднее. Я попрошу вселенную его благословить. Пусть она теперь отвечает ему в любой момент, когда бы он не попросил. Я поклялся, что когда бы я ему не понадобился, и если понадоблюсь ещё хоть когда-нибудь, я буду рядом, как он был рядом со мной, когда мне нужно было сделать выбор. Тот самый, самый сложный в моей жизни… Это была самая настоящая клятва перед целым мирозданием. Я, знаешь, верю в подобные вещи. Вселенная — это мысль, и мы должны думать, чтобы её слышать, вот и всё. Очень жаль, что никто больше не хочет думать. Это… Это очень просто. Нужно только найти в себе это чувство, и ты сможешь сдвинуть вселенную в верном направлении, если помыслы твои были чисты. На самом деле, я никогда в своей жизни не видел ничего дальше собственной головы. Я был смертельно честен, но я облачил правду в ложь, которую третьему лицу можно представить, как правду, вот и все. Но вопрос… Вопрос там был. Вопрос, который он должен мне задать. Он на самом деле простой, если знать предисторию. Вопрос — самая важная составляющая. Всегда может остаться подвох. Что, если всё это — напускное? Что, если правда как раз в лживой части, созданной для моего прикрытия? Зачем я меняю персонажей ролями? Кто из них на самом деле я? Что случилось с рассказчиком за кулисами, ещё до представления, что привело его именно к тебе? Что такого особенного я хочу ему показать? Почему, как он думает, я его об этом тогда попросил?.. На самом деле, я не стал бы утруждать его больше, чем уже есть, слишком велик риск, что момент ускольнет. На самом деле ответ на этот вопрос написан на следующей странице. Последний истинный диалог перед концом, всего три реплики, и их стоит отсечь и воспринять буквально, реверсировав персонажей. Почему эта история вообще стала такой сложной, если она написана ради всего трёх реплик? Я ведь на самом деле писал ее с конца. Кульминация и финал всегда были предопределены, пока все остальное постоянно изменялось, неизменно расширяясь в разные стороны, пока не приобрело форму повести всего за тридцать дней, и я сам слышал эту историю впервые, позволив ей рассказывать саму себя. Только такие истории имеют смысл, только в них мы можем расслышать эхо действительного будущего. Эта история сбывалась у меня на глазах, должно быть, сбывается до сих пор…       Я вытесал эту историю из своих видений, написал её своей рукой на бумаге в единственном экземпляре и бросил её болтаться по ветрам вероятностей специально, чтобы она сама выбрала своё место и время. Только так может родиться истинная красота. Всё это — самое дурацкое и нежизнеспособное в человеческой истории… Май сделал последнюю затяжку последней сигареты и затушил её дрожащими от волнения пальцами, равнодушно выкинув окурок под стол. Возмущения не последовало. — Я только что понял, что я просто двинутый. С чего я решил, что дело выгорит? Литературный панк, блять. Мотивационный тренер по почте… Нет, я просто хрен с горы, двинутый по всем трём фазам. Хорошо, что я убежал оттуда. Хотя, даже если ничего не вышло… Это же может кого-то ободрить? Если ничего не вышло, следовательно, никто, рождённый в моем столетии, уже не сможет обанкротиться сильнее, чем я. А если что-то всё-таки вышло, это значит, что в этом мире на самом деле может сработать любая чушь, если сложатся звезды. Но… никому об этом не нужно знать. Любой стыд можно пережить, конечно… Но это уже слишком, даже для меня. Знаешь, Пит, может… Сделаем вид, что ты ничего этого не слышал? Ты можешь стереть это из своей памяти?       — Поздно.       — Что? Что поздно?       — Стирать. — Ему как будто было нестерпимо больно, но он прилагал все усилия, чтобы это скрыть. — Я уже всё услышал.       Май повернулся в сторону серверной. Тишина давила ему на уши, и он осознал, что в комнате за дверью также подозрительно тихо.       — Не надо. Не ходи туда.       Поднявшийся с места Май так и застыл над столом, уперевшись ладонями в стол.       — Почему? Вообще-то я твой механик, и мне разрешен доступ во все помещения.       — Я не хочу, чтобы ты туда входил.       — Тогда запри дверь. Закрой мне доступ.       — Не могу, дверь сломана.       — Неправда. Лампочка горит.       — Это ничего не значит. — Пит отвернулся, пряча лицо. — На самом деле дверь всегда была открыта. Она сломалась в открытом состоянии. Я её никогда не запирал.       — Но она ведь не открывалась?..       Ответа не последовало.       — Значит, я всё-таки был прав?       Ответа не последовало, и он толкнул дверь с надписью «тянуть на себя», изо всех сил налегая на неё плечом.       Густо пахло опаленым пластиком, в кромешной тьме гудели где-то под ногами и низко над головой пучки искрящей разорванной проводки. Он наудачу пошарил рукой по стене и включил свет, который загорался медленно, протекая из одной треснутой лампы в другую скупым ручьём. Когда света стало достаточно для человеческих глаз, он разглядел развороченный на куски блок сверхсложного кластерного сервера, обломки которого всё это время подпирали хлипкую деревянную дверь с забавными окошками на верхней её половине.       Это оказался не единственный пострадавший сервер. Он осторожно, словно по минному полю, прокрался мимо ряда поваленных друг на друга, словно цепочка домино, монолитных черных блоков, изуродованных чудовищным ударом. Под подошвами его хрустели, истираясь в пыль от легчайшего прикосновения, остатки сложнейших микроскопических кристаллических структур, повторяющих архитектуру человеческого мозга. В оцепенении взгляд его скользнул по стене и зацепился за схему расположения серверов. Кто-то очень предусмотрительный даже пометил, какой из них какую зону мог бы подразумевать, рассудив, что это будет очень остроумно. Он опустил взгляд на разбитые блоки, пересчитал их. Руки его опустились.       Зона чувств. Зона фантазии. Зона восприятия. Зона интерпретации фактов. Зона холодного разума. Зона безрассудности. Всё обратилось в прах.       Уцелел всего один сервер — он просто отстоял от остальных чуть в стороне, установленный в другом конце зала. Он быстро развернулся на месте, пытаясь не смотреть на жуткую черную рваную дыру в стене, и кинулся к нему, сам не представляя, что он может сделать. Он не запомнил, как эта зона была подписана, но подозревал, что именно она приняла на себя функции всех разрушенных. Судя по всему, это был центр навигации — именно к этому серверу спускались с потолка и всех сторон массивные гудящие канаты оптоволокна. Вокруг него царил хаос, как ни странно, вполне человечного происхождения. Выглядело это так, как будто кто-то полуслепой приставил к нему впопыхах старый облезлый столик, на котором без большой заботы о порядке были расставлены какие-то допотопные средства ввода-вывода, навроде древнего лазерного принтера. Крышка принтера при ближайшем рассмотрении оказалась расколота, из-за чего распечатанные листы выходили уже измятыми. При ближайшем рассмотрении оказалось, что стол изъеден не временем, а температурой находящегося рядом сервера, который теперь, вероятно, стремительно остывал, теряя мощность. Затихали останавливающиеся системы терморегуляции, в которых больше не было нужды, с каждой секундой становилось тишина становилась всё гуще. Май хотел было протянуть руку, чтобы дотронуться до ящика, но не посмел. Здесь не было никого живого, не с кем здесь было прощаться. Всё это время настоящий Пит был только у него в голове.       На листе, лежащем рядом с разбитым принтером, были распечатаны стихи, которые он читал вслух в космосе. Он тупо уставился на дату, напечатанную в колонтитуле. День и час, когда в серверную попал астероид.       Освещение у него над головой моргнуло и с хлестким треском рассыпалось голубыми искрами в последний раз, чтобы навсегда погаснуть. Он принялся шарить по столу руками вслепую, на ощупь, хотя даже не знал, что ищет. Чувство, что должно быть что-то ещё, душило его.       Он нашел это в щели между столом и практически холодным сервером, и представил себе старый ручной кнопочный магнитофон, в котором слушали кассеты много лет, и нащупал ряд неуклюжих скрипучих клавиш на торце. Может быть, он был черным, этот магнитофон, черным и глянцевым, но кнопки истерлись до белизны… В темноте он не понимал, что видит. Он нашел кнопку перемотки и перемотал воображаемую кассету в начало. Нажал на пуск.       Медленно прислонился плечом к стене, не выпуская проигрыватель из рук. Медленно сполз по ней вниз, бессильно привалившись к серверу спиной — теперь ему это всё равно не повредило бы. Уставился пустым взглядом в темноту, слушая свою песню.       Мелодия, написанная Питом, в точности повторяла песню, звучащую в его голове. Ни единой неверной ноты, ни единого промаха в ритме, хотя некоторые отличия всё-таки были. Пит её улучшил. Усложнил. Добавил струнные в том месте, где подразумевался мажор. Мастерски наложил тончайшие реверберации на вступление. Вставил пронзительное крещендо и печальный долгий проигрыш в конце.       Последняя зацикленная нота так и звучала тревожным звоном в кромешной тьме, нарастая и обрываясь в тишину с интервалом в три секунды, пока он не заставил себя нажать на кнопку «стоп». ***       — Почему?       Лицо Пита терялось, окончательно сливаясь с темнотой, в которой гасли последние звёзды. Май видел лишь неясный силуэт на фоне почти замерших вспышек. Силуэт хранил молчание.       — Ты неправильно меня понял. Просто… Неверно. Я придумал эти слова полжизни назад. Это просто случайность, что они попали к тебе.       — Нет. Ты был прав.       — Значит, это случилось с тобой по моей вине.       — Нет, это не так…       — Это именно так. Хотя я… — Май слабо пожал плечами — на большее его не хватило.       — Я не это имел в виду. Я ведь просто хотел спеть тебе песню.       — И я её услышал. — Пит посмотрел ему прямо в лицо мутными серыми глазами. — Я правильно её расслышал?       — Да.       — Это хорошо.       Он бессильно закрыл глаза и утонул в сумерках, хотя связь не прервалась.       — Откроешь для меня дверь в машинный зал?       — Зачем? У тебя есть доступ.       — Я хочу, чтобы это сделал ты. Чтобы ты там был.       — Зачем тебе это? Просто возвращайся домой, пока можешь.       — Я не могу. Я не позволю твоей идее забыться, Пит. Уж точно не теперь.       Пауза длилась мучительно долго, но нейроинтерфейс молчал, видение в нём застыло — лишь неясные тени колыхались во мраке на фоне навечно застывших звёзд, но Май решил ждать до последнего. Ему теперь абсолютно некуда было спешить. Когда он почти уже разуверился, почти отчаялся получить ответ, тусклая вспышка холодного света мелькнула в темноте. Этой вспышки хватило, чтобы осветить бледное лицо, обрамлённое мягким нимбом седины.       — Хорошо. Я буду там.       Май просто молча кивнул в ответ, собравшись уходить, но в последний момент он все-таки услышал:       — Я не соврал тебе тогда. Я ведь правда просто… Задремал тогда всего на минуту.       Потерялся где-то во сне и не хотел возвращаться. Слишком хорош был сон.       — И что тебе приснилось?       — Твоя песня.       Пит посмотрел на него ещё немного сквозь полуприкрытые ресницы, едва заметно улыбнулся и закрыл глаза.       — Мне всегда казалось, что мной поочерёдно движут два чувства. Две части меня. Не буквально, но… В то время, когда я пытался сделать верный выбор, я как будто разделялся на две половины. Одна из них постоянно гневалась, мол, в том что я делаю нет никакой логики, всё впустую, ничего не выйдет. Не обманывай себя, не строй ложных надежд. Не приближайся к сингулярности.       — А вторая?       — Вторая… — Май задумчиво хмыкнул, глядя в иссиня-черный иллюминатор — единственный во всем корабле способ выглянуть наружу невооружённым взглядом. — Вторая молчала. Ничего не говорила. Она просто… Смотрела на меня с молчаливым согласием. С пониманием. Иногда подмигивала, пыталась ободрить. Наверно, именно эта часть меня заставляла меня красть кирпичи.       — Кирпичи?       — Ага. Когда на улице я видел какой-нибудь одинокий старый кирпич или свежую брусчатку, сложенную штабелями рядом с ремонтируемым тротуаром, мне страшно хотелось его украсть. Зачем? Да просто так. Потом что-нибудь придумаю. Построю из них забор, или скворечник для огромных скворцов, или выложу из них матерное слово в тайном месте, или даже у всех на виду, или просто сделаю что угодно ещё, что взбредёт мне в голову. И я тащил всё домой — покрошенный временем красный кирпич или тяжёлые серые блоки брусчатки. Я этого добра довольно много накопил, но так ничего из него и не построил. В итоге я просто их все потерял.       — Как можно потерять гору кирпичей?       — Можно, уверяю тебя. У меня их больше нет. В один прекрасный день я не обнаружил на месте ни единого кирпича. Может, раздарил все друзьям на память… Я не помнил, что делал с ними хоть что-то осознанное. Возможно, писал на них стихи… Так или иначе, у меня их больше не было. И по дороге домой они мне больше не попадались. — Май с досадой больно хлопнул себя по плечу. — Сейчас бы кирпич украсть… Или покурить… Сделать что-нибудь невыносимо глупое и засмеяться. Какой стыд. Я даже ни одного анекдота не могу вспомнить.       Изображение в иллюминаторе было абсолютно статичным. Тьма неизвестности. Май всё равно неусыпно следил за ней, изо всех сил напрягая глаза, силясь увидеть вперёд хоть что-то, доступное его пониманию.       — Мы так близко к сингулярности. Почему время не остановилось? Почему оно всё ещё идёт?       — Оно идёт, потому что выбор ещё не сделан. Ты можешь остановить себя и уйти. Или… Ты можешь из своей боли создать что-то новое. Что-то, чего никто ещё никогда не видел. Что-то, что поможет другому. Одно маленькое чудо. Почему бы и нет? Этому миру не хватает чудес. Кроме того, есть вероятность, что это — самая великая вещь, которую ты сделаешь в своей жизни.       Май покачал головой, отвернувшись от черного провала иллюминатора.       — Не хочу я делать великих вещей. Нет. Подвиги не для меня.       — Какая наглая ложь…       — Возможно. — Он пожал плечами, часто моргая. — Не буду ничего отрицать.       — Думаешь, хоть кто-то всерьёз мечтает совершить подвиг? Нужно быть идиотом, чтобы о таком мечтать. Не думай об этом, как о чём-то особенном. Думай об этом, как о… Прецеденте. Просто небольшой безобидный каприз. Представь, что крадёшь кирпич. Докажи Сартру, что он слабак, претворив его задумку в жизнь.       Май сверлил взглядом единственный в помещении элемент управления, представленный в виде рычага. Как будто кто-то, кто проектировал это помещение, специально позаботился о том, чтобы исполнитель наверняка знал, что делать.       — А Кафка? Сартр — мудак, но Кафка-то гений. Что бы он сделал?       — Не знаю. Написал бы письмо?       Горькое смиренное спокойствие охватило его.       — Я сделал выбор.       Ответа не последовало.       Май положил руку на рычаг. Промедлил зачем-то секунду, будто прислушался к чему-то, скрытому в гудящем шепоте сферы, но ничего не смог в нем разобрать. Он повернул рычаг вниз, и воздух в машинном зале окрасился ароматом озона. Сфера медленно поднялась в воздух, мягко балансируя на магнитной подушке. Сложенные вокруг неё кольца развернулись и начали танцевать, с каждым кругом всё быстрее, пока не слились в одно размытое дрожащее серое полотно.       — Ты уже отключился, да? Открыл для меня дверь напоследок и ушёл. Тебя уже здесь нет. Наверно, всё это время я просто говорил с самим собой… Это ничего. Потому что, знаешь, я наврал тебе. Всего раз ты меня не поймал на лжи. На самом деле у меня есть диплом программиста. Я успел записать твой бэкап. Он у меня… — он постучал пальцем по виску, там, где от нейроинтерфейса остался обугленный до черноты ожог. — …вот здесь.       Волны горячего воздуха хлестали его по лицу, выдавливая из широко распахнутых глаз ледяные слёзы.       — Ты был мне хорошим другом, Пит. Спасибо. Говорю на случай, если мы больше не встретимся, потому что, знаешь, такое тоже возможно.       В последний момент он отчаянно улыбнулся.       — Спорим, ничего не выйдет?       И время остановилось.