Чон Хосок, не тормози

      Когда это случается впервые, Хосок этого никак не ожидает.       Чимин делает это, пока они все вместе смотрят очередной сериал от Netflix в общей гостиной, а потом ведёт себя как ни в чем не бывало, и уже через несколько часов Хосок и думать забывает, что нечто этакое произошло.       Но спустя какое-то время, Чимин делает это снова. А потом ещё, и ещё, и это становится почти обычным, так что Хосок уже не может игнорировать крутящийся в голове вопрос: «А что, собственно, происходит?»       Он даже не уверен, нормально ли такое между ними или нет, ведь они достаточно близки, но всё же никто из остальных мемберов ничего такого себе не позволяет.       Не позволяют себе такого даже Тэхен и Чонгук, которые, как Хосок успел заметить, иногда ведут себя так, будто он их родной отец.       Или мать. Ну, не суть.       Чимин же продолжает настойчиво делать это, да к тому же в самых неожиданных местах. То на кухне подкрадётся незаметно, пока остальные сражаются за еду. То на съёмках улучит секунду, когда никто не видит. То выскочит внезапно из-за угла, молниеносно сделает — и исчезнет, так что Хосок и в себя не успевает прийти.       И он, честное слово, давно бы взял себя в руки и поговорил об этом с Чимином с глазу на глаз, но, как на зло, этого самого «глаза на глаз» с ними никак не случается. В последнее время рядом с Чимином, как нарочно, постоянно крутится кто-то ещё, или сам Чимин с чрезвычайно увлечённым и занятым видом крутится вокруг кого-то.       Вокруг кого угодно, кроме, собственно, Хосока.       Но наиболее досадное во всём этом то, что поговорить не удается даже в их собственной комнате по вечерам. Обычно Хосок приезжает из студии поздно, когда Чимин уже видит седьмой сон (и с чего это он вдруг полюбил ложиться спать пораньше?!). А бывает Чимин шляется где-то далеко за полночь, и Хосок вырубается, так и не дождавшись возвращения своего блудного попугая соседа.       По утрам же встретиться ещё сложнее. Хосок почти всегда просыпается рано и уезжает из общежития, следуя своему запланированному графику. В то время как график Чимина начинается с пункта «хорошенько выспаться», что исключает возможность утренних бесед.       Короче говоря, то «Манька дома — Ваньки нет», то «Ванька дома — Маньки нет».       А один раз доходит прямо-таки до смешного!       Ранним воскресным утром Хосока будит не будильник, а шум воды, доносящийся из ванной комнаты. И хотя Чимин, как было сказано ранее, не имеет обыкновения вставать спозаранку, именно в это утро что-то явно пошло не так.       Уже через пять минут шум воды прекращается, а ещё через пару минут происходит «явление Адама в райском саду». «Адама» — потому что Чимин появляется из-за двери целиком и полностью обнажённым.       И совершенно будничным тоном говорит:       — Доброе утро, хён!       С этими словами парень спокойно дефилирует к шкафу и, слегка наклонившись, начинает копаться в выдвижном ящике, очевидно разыскивая трусы.        Хосок цепенеет, созерцая округлые упругие ягодицы, и напрочь забывает и о чём хотел поговорить, и даже что обычно отвечают на пожелание доброго утра воспитанные люди.       И не то, чтоб у настоящих пацанов не было нормой ходить друг перед другом голыми, время от времени, совсем нет. Но ведь это не какой-нибудь там голый пацан, это голый Чимин! И его ягодицы, которые, на минуточку, даже спрятанные под одеждой выглядят очень… очень, а уж в обнажённом виде — и подавно.       Хосок сглатывает. До чего же в комнате душно! Он хватает с тумбочки бутылку с водой и прямо в пижаме пулей вылетает в коридор, торопясь смочить пересохшее горло.       Определённо слишком душно. Но оно и понятно. Всё-таки лето. Жара.              Проходит как минимум пара недель, на протяжении которых Чимин ежедневно делает это, хотя голым перед Хосоком, к счастью, уже не расхаживает.       А затем всё прекращается. Так же неожиданно, как и началось.       И, к удивлению Хосока, это ошеломляет куда больше, чем если бы Чимин так и продолжал делать это каждый день.       Проходит неделя, он бы даже сказал ЦЕЛАЯ неделя, а Чимин так ничего и не предпринимает. И Хосок бы подумал, что те две недели были всего лишь необычайным сном, если бы не был уверен на сто процентов в своём здравом уме и трезвой памяти.       Нет, Чимин определённо это делал. А потом определённо перестал. И Хосок ловит себя на мысли, что ему чертовски этого не хватает. И даже более того, он ловит себя на мысли, что ему не так уже и интересно, почему Чимин это делал, а всё, чего хотелось бы ему теперь — получить заветное «это» ещё много-много раз.       На вторую неделю душевных терзаний и тоски, Хосок возвращается в общежитие пораньше и — о чудо! — обнаруживает Чимина в их комнате, совершенно одного. Тот стоит перед напольным мольбертом и задумчиво вырисовывает яркие абстрактные каракули на холсте. Впервые за долгое время у Хосока появляется отличный шанс потребовать то, что ему, вроде как, законно причитается. И именно в этот ответственный момент ему становится жутко не по себе.       — Эй, Чимин-а? — Хосок мнётся, не зная, с чего начать.       — Слушаю, хён.       — Чимин-а, а ты… а ты… а ты что делаешь?       Хосок ненавидит себя за это. Неужели так сложно просто попросить?!       — Рисую, как ты можешь видеть, хён, — Чимин невозмутимо делает очередной мазок кистью.       — Ну да, я вижу, — Хосок снова мнётся.       — Так ты что-то хотел? — Чимин наконец-то отрывается от своего занятия и смотрит на друга.       — Да, то есть, нет, то есть… — Хосок забывает все слова и превращается в краснеющего заику.       Это фиаско. Это точно фиаско, братан.       — Чимин, я… а ты не мог бы… не мог бы… мог бы ты… — он набирает воздуха в грудь, но в последнюю секунду понимает, что… — А, вообще-то… забудь.       — Что?!       — Ничего. Ничего важного, забудь.       Хосок в смятении спасается бегством. О чем он только думает?       Пнув по дороге пару стен, он бежит на улицу. Стемнело уже достаточно и повсюду на территории общежития зажглись тускло-жёлтые фонари. Свежий вечерний воздух приятно холодит кожу, а дышать и думать становится гораздо легче.       Маленькая скамеечка, притаившаяся за кустом можжевельника, оказывается приветливо пустой, будто Хосока и дожидалась. Парень с досадой плюхается на неё. Господи, ну как школьник. И что это с ним только делается?! Хотя Чимин тоже хорош. Сначала делал это ни с того, ни с сего, заставил привыкнуть… А потом перестал! Кто вообще так поступает?       — Вот я бы никогда так не поступил! — в сердцах вырывается у Хосока.       — Не поступил как?       Хосок подпрыгивает от неожиданности.       — Чимин?! Ты чего подкрадываешься?!       — Я не подкрадываюсь, я просто подошёл.       Чимин садится рядом с хёном.       — Так что ты там говорил?       — Ничего. Как ты меня нашёл?       — Мне Юнги хён сказал, что ты на улицу унёсся, как будто за тобой черти гнались.       — Я его не видел.       — Конечно не видел, тебе было не до него. Так ты чего хотел?       — Я же сказал, что ничего. Ничего я не хотел.       — Ааа… — тянет Чимин разочарованно. — А я-то надеялся, попросишь один чмок.       Хосок быстро поворачивается и только сейчас замечает, что Чимин ехидно улыбается. Вот же ж скотина…       — Так ты это специально?!       — Что специально?       Какая невинная мордашка! Хосок хорошо знает этого «ангелочка», который то чмокал в щёку при каждом удобном случае, то вдруг перестал. Специально, ну точно специально!       — Я, вообще-то, хотел, — говорит он, снова стесняясь.       — М?       — Чмок. Ещё один чмок.       Хосок показывает на левую щёку.       — А почему только я всегда? — спрашивает Чимин и тычет пальцем в свою щёку. — Я, может, тоже хочу.       Так вот, в чём было дело? Да так бы сразу и сказал! Хосок с готовностью исполняет желание друга, отмечая, какая нежная и мягкая у того щека, и как приятно, на самом деле, трогать её губами.       За размышлениями он не сразу соображает, что Чимин требовательно указывает уже на другую щёку:       — Ещё!       «Ненасытная булка!» — думает Хосок и с удовольствием дарит ещё один чмок. Он открывает рот, выдать какую-нибудь глупую шутку, но не успевает, потому что Чимин делает что-то совершенно немыслимое — маленький палец с отросшим ногтем указывает уже на пухлую губу.       — Ещё, — шепчет он.       Хосок растерянно зависает, а Чимин, хоть и не утратил хитрый блеск в глазах, тоже смотрит взволнованно и… с предвкушением?       — Отличная погодка!       Парни синхронно вздрагивают.       Сокджин беззаботно приземляется на скамейку рядом с Чимином.       — А что это вы тут сидите?       — Гуляем, — буркает Чимин, не скрывая раздражения.       — Так ночь на дворе, — удивляется Сокджин, не замечая недовольство Чимина и пунцово-красные щёки Хосока. — Да ещё и сидя… Кто это так гуляет — сидя на месте? А может у вас СВИДАНИЕ?       Сокджин подмигивает и заливается громким смехом, явно довольный собственным остроумием.       — Сокджин хён! — Чимин подскакивает и тянет хёна со скамейки. — Ты сам-то, что тут делаешь? Иди уже, иди!       Парень подталкивает Сокджина в сторону общежития.       — Эээй, ты чего, я с вами посидеть хотел, — упирается Сокджин.       — Ну, надо же, какой упрямый… — ворчит Чимин. — Иди-иди, тебя… тебя Юнги хён искал. Срочно!       — Юнги-я? — Сокджин почти мурлычет, когда слышит драгоценное сердцу имя. — Что ж ты сразу не сказал?       Он отвешивает Чимину лёгкий подзатыльник, машет Хосоку рукой и поспешно убегает.       Когда Сокджин скрывается из виду, Чимин немедленно возвращается к хёну на скамейку.       — Так на чём мы остановились?       Хосок сглатывает.       — Ну… — он неловко чешет затылок.       Чимин цокает языком. Он грозно хватает хёна за рубашку и тянет на себя, пока их лица не оказываются до неприличия близко.       — Вот на этом, хён! — говорит Чимин сердито и чмокает Хосока прямо в губы.       Хосок несомненно целовался и раньше, и никто не посмеет обвинить его в том, что он не умеет или всякое такое, но в данную минуту он полностью теряет и контроль над мышцами лица, и суть происходящего, и ориентацию в пространстве, и, в качестве возможной перспективы, другую ориентацию тоже…       — Э… — говорит он, ощущая себя полным идиотом.       Чимин пользуется заминкой, чтобы переместить руку на шею хёна, и целует уже по-настоящему.       Хосока затягивает горячий влажный рай. Это что, губы бога? Нежные, как лепестки сакуры, сладкие, как ягодное вино, мягкие и чувственные, как летний закат…       Мозг продолжает хаотично выбрасывать всё новые нелепые сравнения, как и аномальную дозу адреналина.       Губы… Эти восхитительные губы… Надо написать о них песню! Или поэму! Или целый роман! А про язык он напишет том второй.       Чимин отстраняется, довольно облизываясь, а Хосок всё ещё не может прийти в себя. Он так и сидит, завороженно пялясь на припухшие мокрые губы, пока Чимин не берёт его за руку, и не уводит за собой.              Перед входом в общежитие Чимин останавливается.       — Хён, — он по-хозяйски поправляет воротник рубашки Хосока. — В следующий раз пойдем гулять на наш балкон.       — Ладно, — рассеянно кивает Хосок.       «В следующий раз». Единственное, о чём он теперь может думать.