Лезвия

Тик-так. Тик-так. Он не смотрит на часы — просто не может заставить себя выполнить настолько простое действие; шея неимоверно болит, но выпрямить её нет сил. Надоедливый звук, что нарушает идеальную тишину, сводит с ума и заставляет мысленно кричать. Жаль, что только мысленно. Всё начинается и завершается в бесконечности. Точно так же, как и Вселенная — душа каждого человека в этом мире настолько многогранна, что её не измерить ничем. Зачем же он так сильно хочет убить её, разорвать в клочья? У него нет ни личности, ни настоящего сердца — лишь их жалкие подобия, что усердно стараются выполнить предназначенные им функции. Но зачем это нужно? Зачем отчаянно цепляться за жизнь, если в ней нет ничего, кроме тьмы, что заполняет всё вокруг? Из этого нескончаемого кошмара не выбраться; он пытался, и не раз. Никогда не получалось. — Дазай, ты опять? — из раза в раз слышится равнодушный голос. Отвечать уже и не хочется — в этом просто нет смысла. Чуя знает обо всём или, вернее, догадывается: о пустоте, о безнадёжности, о гадком чувстве страха и тревоги. Но он почему-то продолжает надеяться и верить во что-то лучшее, несмотря на разочарования. Почему же они с ним так похожи, но в то же время настолько отличаются? Почему один ищет смерти, а другой — правды, какой бы горькой она ни была? — Дазай, я с тобой говорю. В первый раз это было больно — больно невыносимо, до такой степени, что хотелось кричать и плакать, словно пытаясь вымолить прощения. Но это всё равно бы его не спасло: он решил потопить свой корабль. Но так и не смог. Лезвия, лезвия, чёртовы металлические тонкие лезвия — в них нет ни эстетики, ни обещанного счастья. Никогда одна мука — телесная — не помогала заглушить другую — душевную; они лишь дополняли друг друга, давя всё сильнее, заставляя молча сожалеть о содеянном. Как же избавиться от пагубной привычки? Как вернуть рассудок? Почему эта боль — ненужная, резкая — так сильно пьянит? Он зависим. И вовсе не от людей. — Чуя, уйди, — тихо произносит он, даже не повернувшись. Он чувствует, как медленно стекает по левой руке тонкая струйка крови, как этот яд проникает в его тело; и непонятно, как быть дальше — радоваться, плакать? Он не чувствует абсолютно ничего, но пытается вернуть себе свою душу. Каждая рана, каждый порез и ожог — они неслучайны; всё это — искреннее желание превратить собственную жизнь в настоящий ад, чтобы хоть на минуту, хоть в последний момент перед смертью ощутить горечь. Это поражение: он проиграл в схватке с жизнью ещё в момент своего рождения. Этого не изменить. — Прекращай. Слова иногда бьют сильнее ножа. — Не твоё дело. — Ну и правильно, — зло цедит Чуя. Нагибается, присаживается на колени и с явным недовольством смотрит прямо в чужие глаза. Пустые. Глаза Дазая сейчас совершенно пусты. В них нет ни обычной притворной радости, но нет и грусти; блеклый коньячный цвет утопает во тьме. — А ты выглядишь иначе, — будто снова читая мысли, говорит Дазай. Он нервно усмехается, поворачивает голову и кладёт руки на колени, точно хочет спрятать исполосованные вдоль и поперёк запястья. Но Чуя видит — порезы неглубокие. Это не желание умереть, вовсе не оно. Это испуг, страх перед отчаянием. В их мире так было всегда. Здесь рядом смерть и ужас, борьба за жизнь; но нигде, нигде нет места тёплым чувствам — ни любви, ни счастью. Проклятье? Кто знает. Каждый из них просто расплачивается за совершённые преступления. Чтобы убить, нужно быть безумным. А что нужно, если так сильно хочется убить самого себя — исчезнуть, не оставив ни следа, ни единого воспоминания у других? Привязанность — тоска… Чёрт возьми, вся их судьба такова. — Руку свою оставь в покое. Чуя решает не продолжать: «Тебе ведь снова будет больно»; «Почему ты снова молчишь об этом» — всё бесполезно. Дазай будто не слышит его. А, может, просто не хочет. Он делает хуже из раза в раз, страдает, задыхается от ужаса, но никогда не рассказывает. — Уйди, — уже с натянутой улыбкой. Натянутой — Чуя точно видит это; ошибиться он уже не может. — Не уйду. Он не спрашивает ни о чём — зачем, если ответа всё равно не дождётся? Без лишних слов намного проще. — Надоел. — И ты мне, — отвечать приходится в той же манере. Чуя единственный, кто видит эти опасные танцы на стёклах и лезвиях. Дазай, несомненно, затеял нечто опасное, из которого вряд ли сможет выбраться. Не стоит оправдываться лживыми надеждами, не нужно мечтать о безоблачном будущем — оно так и не наступит, сколько не проси. Чуя пробовал. Не получилось. — Ты не будешь говорить о том, что это глупо? — Нет. Что находится под бинтами? Шрамы, рубцы — уродливые, надоедливые. Их хочется содрать, разорвать ногтями в кровь, лишь бы больше никогда не видеть следов собственной слабости. Жаль, что не получится. Никогда. — Всё в порядке, — со слабой улыбкой говорит Дазай. — Это пройдёт. — Ещё скажи, чтобы я не переживал. Чуя аккуратно перевязывает чужие тонкие руки, не хмурясь и не отводя взгляда. Ему не противно. Ему лишь больно. Почему же? Может быть, просто потому, что он видит в Дазае самого себя — слабого, жалкого человека, неспособного справиться с натиском проблем? Или потому, что не желает видеть эти раны, оставленные лезвием? В них нет смысла; в них вложена лишь безысходность, от которой внутри воцаряется пустота. — Не переживай. — И не собираюсь. Врёт, врёт, врёт так отчаянно, так нагло, что самому становится противно. Ложь повсюду — в головах людей, в мире вокруг, в них самих. И с этим, кажется, ничего не сделать. Это… Наверное, это не в их силах.