sunshine

каору улыбается редко, но, зараза, удивительно метко. в первый раз коджиро увидел его улыбку в средней школе, и это стоило ему исчезнувшей влюблённости в тёплую одноклассницу и нескольких ссадин на щеках от падения, которые каору потом с ворчанием обрабатывал найденной на дне рюкзака перекисью. и в последний — в день, когда они разругались с айноске окончательно. только тогда они ещё не знали об этом, увлечённые весёлым обсуждением нового вышедшего фильма, и это был один из тех немногих разов, когда от чужого едкого сарказма действительно хотелось весело смеяться. улыбка каору стоило коджиро собственного сердца, отданного в чужие ладони. и он, на самом деле, почему-то ни разу не пожалел. только теперь попытаться заставить его улыбнуться ещё разок стало едва ли не ежедневным ритуалом, каждый раз проваливающимся с треском. кажется, каору просто разучился это делать в тот день, когда айноске решил пойти по своей дороге, совершенно их мнением не озабоченный. и его можно понять — даже невооружённым глазом было видно, как он к нему привязан. о том, что, возможно, тогда это было не по-дружески, думать не хочется. в конце концов, сейчас они встречаются, и об айноске можно и вовсе забыть. коджиро прошлое существование третьего в их союзе попросту игнорирует, никогда не упоминая. его цель — развеселить, а не вогнать ещё глубже в депрессию. иногда даже получается, и тогда он сам улыбается так тепло, будто в окинаву уже пришло лето, окрашивая асфальт под ногами в тёплое золото. такое же отражается в глазах каору, когда он задумывается о чём-то своём, и тогда очень хочется спросить, что заставляет его взгляд так смягчаться. хочется верить, что в эти моменты он думает про него. коджиро не спросил ни разу. но об этом так и кричат его глаза, сверлящие друга не менее задумчиво прямо посреди урока — он попросту не обращает внимание на то, что им наверняка нужно делать какое-то задание. каору на секунду оборачивается к нему, замечая, что в чужой тетради чисто, и через несколько секунд коджиро прилетает решение задач, которые он, вообще-то, должен был написать ещё в начале урока. отставание от программы его не волнует. волнуют только блики по-весеннему тёплого солнца на чужих переливающихся волосах и то, как бледные пальцы сжимают ручку, выводя иероглифы — на это можно смотреть бесконечно, что уж говорить про готовые конспекты. иногда коджиро устаёт шутить, что рано или поздно каору покорит каллиграфию. иногда каору устаёт стараться сдержать улыбку и после неслышно хихикает в ворот рубашки, когда коджиро отворачивается. ему об этом знать не стоит, разумеется. как и о том, что на занятиях часто отвлекается не он один.

***

на обеденной перемене они вполне уютно усаживаются на лестнице, вдали от чужих глаз и светлых окон. каору откидывает всю свою колючесть и сарказм как-то разом, удобно прижавшись к чужому боку, и задумчиво качает ногой, обутой в кроссовок с провокационными радужными шнурками. коджиро вздыхает, зная, что еду в него чёрта с два запихнёшь, пока он сам не захочет, и всовывает в чужие руки сок. хотя бы так. а потом треплет по аккуратно заплетённым им же с утра волосам и, не дожидаясь недовольных возгласов, тут же касается чужих губ, осторожно приобняв за талию. при всей своей силе он почему-то до сих пор обращается с каору, как с какой-нибудь хрустальной вазой, которая стоит дороже, чем все органы человека вместе взятые. они так же молча отстраняются. каору вдруг тепло улыбается, печатая сок. в окинаву на пару секунд заглядывает раннее лето.