Готовьсь! Цельсь! Пли!

      Сдвинув край белоснежной манжеты, он обнажил сверкающую под лампами холла сталь его дражайших Moonwatch Professional и проконтролировал выпуклую секундную стрелку хронографа, соблазнительно пощелкивающую на широком многоуровневом циферблате. Всё шло строго по плану. Хорошенькая укладка, свежевыстиранная рубашка, налакированные кожаные туфли — одним словом, comme il faut. Достопочтенный аристократ со строгим коричневым портфелем, солоноватым брендированным парфюмом и очаровательной наглостью в подражании идеалам прошлого столетия…       Но постойте, где портфель? Что это за уродливый синий рюкзак с брелоком Супер-мэна, так неуместно повисшим на бегунке лопнувшей застежки-молнии? Где наш стильный дипломат под цвет льняного пиджака? Где же базовые нормы приличия, чёрт их подери?       Но тут — как по часам — Лайт пропел себе под нос парочку нескладных нот и ловко выудил из обхаянного рюкзака аутентичный Glock 19. Самозарядный компактный красавец лёг в руку как влитой, хвастаясь неброским пластиковым корпусом и вместительным магазином. Любовь штатного полицейского департамента и папина гордость. Это всё объясняло.       Пятнадцатое июня, пятнадцать патронов и ровно пятнадцать тел, готовых пасть к его ногам. Каждая секунда была на счету, так что он, сдув с рукояти налипшую пыль, галантно двинулся по светлому коридору, минуя стенды с рекламой клубов, полноразмерное изображение школьного талисмана и пустующий пост охранника, ушедшего в забегаловку на обед.       Сегодня Ягами — священник. Он отпустит грехи провинившихся, великодушно их благословит и подарит им целую вечность в объятиях бесформенного и бескрайнего «ничего».       Сегодня Ягами — чистильщик. Он смоет с планеты лишнюю грязь, с несколько раз пройдется шваброй и щеткой, выдраит каждый доступный ему уголок, не оставляя мыльных разводов.       Сегодня Ягами — друг. Он без осуждения взглянет на каждую непонятую им ранее тварь Божью и вынесет справедливый приговор, не приписывая своему выбору ни грамма субъективности.       Сегодня он — власть. Сегодня он — смелость. Божественная кара, благодать и мщение, ниспосланное свыше ликом святых.       Лайт встал у стены недалеко от главной лестницы и мысленно посчитал до четырех, после чего открыл дверь в класс бизнеса и со скупой улыбкой на губах наставил дуло пистолета на крепкую спину копающегося в бумагах педагога. Секундное замешательство, выстрел и рёв — пуля, точно иголка, пронзила мякоть его податливых органов, прошла насквозь и покатилась по полу под истеричные крики сходящих с ума старшеклассников. Лайт прикрыл один глаз, не обращая никакого внимания на суматоху, и беспристрастно прострелил некогда красивое лицо ведущей чирлидерши, расплескав по партам содержимое её ныне взбухшего, всмятку размозжённого мозга.       Подростки, колотясь в припадке, попадали на пол, прячась под парты, но здесь Ягами уже закончил, так что скоропостижно покинул помещение, повернувшись всем телом направо и встретившись лицом к лицу с учителем из класса биологии. Тот дернулся в попытке выбить оружие, но встречен был весьма радушно и подготовлено — восторженным придыханием и точеным взрывом заряда в области живота. Мокрый скулящий стон и Лайт отбросил его, как драную псину, поморщился от угодившей на туфлю капли крови и сдержал рвотный позыв, смешанный с неумолимым желанием достать пачку влажных салфеток.       Одурманивающий запах правосудия взбудоражено заметался где-то в районе носоглотки, Лайт просмаковал металлический привкус порвавшейся губы, проглотил подкатившее перевозбуждение и переступил невзрачную тушу, истекающую кисельными соками настоящего проигрыша, когда из дальнего кабинета, с другой стороны от лестницы, выбежали рыдающие старшеклассники. Запинаясь, они рванули к повороту, почти сталкиваясь взглядом с ослепляющим Божеством и немо моля его о снисхождении.       Ягами легко вылавливал из толпы нужных ему людей — те, согласно его плану, бежали самыми первыми — и принялся отстреливать их так, как охотники отстреливают улетающих уток, как метают дротики в дартсе в надежде на бесплатную выпивку, как лопают большие разноцветные шарики на детских днях рождения. Хлоп-хлоп! Хлоп-хлоп! Щели меж половыми плитками окрасились в красный. Замаячили учащиеся верхних этажей. Хлоп-хлоп! Хлоп-хлоп! Грохот обессиленных, искалеченных тел и ни единого промаха. Хлоп-хлоп! Хлоп… На счету уже было четырнадцать грешников. Остался всего один.       Закрытые на ремонт лестницы не давали подросткам и шанса — чтобы спастись, им нужно было миновать главный пролет, но Лайт его оккупировал. Кто был посмелее — бежал прямо на него, кто был побезумнее — прыгал из окон (Ягами не видел, но знал, что такие определенно были), остальные запирались в классах, блокируя вход мебелью, и судорожно ожидали полицию.       Разумеется, он с самого начала понимал, что не сможет вычеркнуть абсолютно все имена из своего тщательно составленного списка, но даже так был весьма и весьма доволен собой — главный мусор был уничтожен, а оставшиеся сошки более не представляли угрозы. Лайта они в целом больше не интересовали. Все его мысли были целиком и полностью заняты лишь одним человеком.       Тем, что наверняка сейчас дочитывал толстый исторический роман со страшненькой главной героиней, сидя в библиотеке в своих излюбленных шумоподавляющих наушниках и рассасывая маленькие клубничные конфеты. Тем, что наверняка ждал его сейчас, старательно смачивая пальцы, прежде чем перевернуть очередную страницу. Тем, что так услужливо выворачивал ему кишки остроумными аргументами и комментариями на встречах участников клуба дебатов.       Тем, что никогда не читал Библии, но читал Бога, как открытую книгу.       И когда Лайт ввалился в библиотеку, сверкая ореолом из благих намерений, он был встречен ироническим и многозначительным «бах!» с направленным на него «пистолетом» из пальцев и плутовской улыбкой, сверкающей в полумраке запыленного книжного царства. Лайт ненадолго замешкался, не сразу попав в спусковую скобу, но все же взметнул руку вверх и прицелился. Тот даже не дрогнул, продолжая целиться в него в ответ, щурясь и закусывая губу так, будто искал идеальное положение для очередного выстрела.       Лайт прежде часто представлял, как закапывает его тело в лесу, раскидывая повсюду грязную влажную землю. Как его дрянной труп разлагался бы, служа завтраком-обедом для склизких оголодавших червей. Представлял, как рвал бы ему суставы и ломал кости с хрустом печенья-крекера. Как стирал бы его с лица Земли. Снова, и снова, и снова.       Ну а стоило ему в одночасье неловко дотронуться до чёрных волос — как сердце неизменно робко заходилось в бешеном темпе, в то время как в мыслях рисовалось, что держит он в руках не просто грубые пряди, неосторожно пропуская их сквозь пальцы, а держит ничто иное, как блестящий обезглавленный трофей, болтающий где-то внизу остатками позвоночника.       Он очень любил свои мечты о нём и его он в них тоже как-то странно любил, даже если то было страшно, противно и вопиюще несправедливо.       Но Эл продолжал смотреть на него в упор, перекатывая во рту конфету и грозясь нажать на курок. Он словно бы бросал ему вызов, словно бы говорил: «давай, убей меня, чего же ты ждешь?», оставаясь при этом поразительно неподвижным.       Лайт шумно выдохнул носом, продолжая сохранять хладнокровие и в конечном итоге всё же опустил пистолет, чем сильно удивил свою жертву.       Ведь если жизнь для него пострашнее смерти, Лайт на неё не поскупится. Потому что Бог — это не чёртова фея-крестная. Бог одолжений не делает.