Счастье — не насморк

      Чуя снова оглушительно чихнул. Утер нос рукавом, отмахнувшись от салфетки, которую ему услужливо протянул Дазай.       — Отъебись, — процедил Накахара, шмыгнув носом.       — Что значит «отъебись»? — обиженно удивился Дазай. — Я же…       — Не знаешь, что это значит? Так сейчас на своей чешуе и узнаешь! — крикнул Чуя, резко развернувшись к напарнику. Тот стоял рядом с пачкой салфеток в руках.       Чуя смерил упаковку презрительным взглядом.       — Ты что, все время с собой эти салфетки носишь? — язвительно бросил он, отвернулся и зашагал дальше по улице. Сильный ветер трепал его рыжие волосы, и парень незаметно для себя глубже зарывался в не такой уж и теплый воротник.       — Но, Чуя, ты же болеешь, нельзя так со своим здоровьем… — снова начал Дазай.       — А не тебе решать, что мне можно, а что нельзя! — огрызнулся Накахара, не поворачиваясь.       — Пойдем я тебе ча-…       — Отъебись, я сказал!       — Но…       — Свали на хрен, пока можешь! — взревел Чуя и повернулся к Осаму, намереваясь ударить, но тот перехватил руку напарника. Сцена получилась достойная какого-нибудь романтического фильма: несколько секунд они молча смотрели друг на друга, после чего Накахара сдался: выдернул руку и опустил ее. Не поднимая головы, исподлобья глянул на высокого мафиози и пробурчал:       — С каких пор ты вообще обо мне так заботишься?       — А не тебе решать, что мне делать, а что нет, — парировал Дазай, ухмыльнувшись. Но ухмылка быстро исчезла с лица, сменившись на тонкую линию губ и сдвинутые брови. — Идем, Чуя. Тебя надо лечить, а то хуже станет.       И он повел шмыгающего носом рыжика дальше, но уже не по его маршруту, а по своему.       Видимо, Чуя не очень старался его ударить, иначе бы легко вывернулся.

***

      — Да у тебя и температура высокая, — обеспокоенно сказал Осаму, хмуро глядя на градусник. — Тридцать восемь и три.       В ответ с дивана послышалось неразборчивое обиженно–ворчливое бурчание, а потом шмыганье.       — Простуда, что ли, — неуверенно «поставил диагноз врач» Дазай. — Ты лежи, а я сейчас принесу тебе чай и капли какие-нибудь. Ну или что там обычно дают…       Он пошел к двери. На полпути остановился и обернулся, будто хотел что-то сказать, но, передумав, вышел из комнаты.       Через несколько минут (которые показались Чуе вечностью) Дазай вернулся с огромной кружкой. Накахара лежал на диване, укрывшись одеялом с головой.       — Чу-уя, вставай и выпей, — сказал Осаму и сел рядом. Не дождавшись никакой реакции, он схватил Чую за бок и потряс.       Сработало — парень отбросил часть одеяла и недовольно посмотрел на Дазая.       — Уложил — так дай поспать, — проворчал он. Потянулся к кружке, с подозрением понюхал и сморщил нос. — Из каких… вод это зелье сделано?       — Это не зелье, а чай со смородиной. Мне всегда при простуде помогает, — улыбнулся Дазай.       — По башке тоже хорошо помогает, знаешь ли, — проворчал Чуя.       Но ему стоило признать, что пахло это варево отнюдь не плохо. Может, и на вкус ничего…       — Еще это, — Дазай показал упаковку каких-то таблеток, которую по пути нехило измял в руках.       — Ты еще пичкать меня фигней всякой будешь? — возмущенно спросил Накахара, недовольно косясь на лекарство.       — Надо, Чуя, надо, — сказал Осаму, открывая упаковку, и выдавил на ладонь одну таблетку. Протянул Чуе, но тот отпрянул от Дазая, как… от Дазая.       — Не буду я!       — Будешь.       — Не надо мне всякую хрень, я и сам вылечусь!       — Это обычный антигриппин, это же не…       — У меня простуда, а не грипп!       — Да какая разница!       Чуя недовольно зарычал. Дазай, видимо, сдался: молча встал и отошел. Поставил кружку на стол, вернулся к Чуе. И вдруг бросился на него, схватил за руки, встал коленями на ноги, более или менее зафиксировав. Пораженный Накахара даже не успел среагировать.       — Ты что делаешь?! — взвыл Чуя, пытаясь высвободиться, но безуспешно: Дазай привык удерживать напарника, да и рост играл свою роль, так что с легкостью придавил брыкающегося парня к дивану.       — Будь добр, открой ротик и проглоти, — приторно-сладким голосом произнес Дазай и попытался пропихнуть таблетку сквозь сомкнутые губы и зубы. Чуя дернулся и, извернувшись, куснул Осаму за руку, отчего тот чуть не выронил лекарство. Он зашипел и сильнее придавил Чую. Тот снова взвыл.       — Раздавишь, скотина двухметровая!       После еще нескольких минут борьбы Накахара сдался и, морщась и шипя, проглотил таблетку, и только тогда Дазай слез с него. Чуя с кислой гримасой выматерился, выдернул заботливо поднесенную кружку и под нечитаемым — или слишком хорошо читаемым, но читать такое ему совсем не хотелось — взглядом Осаму сделал первый глоток, а потом залпом выпил все.       С чистой совестью утерев рот предплечьем, отдал напарнику кружку.       — Теперь, будь добр, обеспечь больному постельный лежим, — попросил Чуя и снова лег на бок.       — Лежим? Мы, то есть?       — Заткнись!       Дазай по-доброму усмехнулся и отошел, чтобы поставить уже пустую кружку на стол. Он хотел уже выйти из комнаты, оставив Чую отдыхать. Но с дивана раздалось тихое смущенное бормотание:       — А все-таки… зачем ты это сделал? Почему ты вечно заботишься обо мне? Я же…       — Т-сс, Чуя, — Дазай подошел и, хмыкнув, поправил одеяло. Накахара дернулся, снова сбивая его. Осаму покачал головой и почему-то заулыбался. Тепло-тепло. Чуя не знал, что он так умеет. Это был первый… нет, второй раз, когда Дазай искренне улыбался: первый раз был в тот день, когда Накахара очнулся после тяжелых ран, хотя, по словам врачей, не должен был. Когда он открыл глаза, Дазай был рядом. Увидев открытые глаза Чуи, он заулыбался. И, кажется, его глаза заблестели, если это не было игрой света или воображения.       — Знаешь, это такое счастье — помогать тебе, — неожиданно тепло сказал Осаму. — Нечасто мне выпадает такое… такая честь, — он хмыкнул, но добрая улыбка не сошла с его лица. — И я безумно счастлив. И хочу, чтобы ты тоже был счастлив. Очень хочу.       Чуя, в изумлении открыв рот и совсем не удобно повернувшись — он даже не заметил этого, — смотрел на Дазая. Тот усмехнулся:       — Просто отдыхай, Чибик, — и, довольный, зашагал к двери, услышав шипение с дивана: Накахара не любил такое прозвище. Дазай знал это.       — Скотина чешуйчатая… — тихо прошипел Чуя. И еле слышно добавил: — Ромашка лучше смородины.

***

      — Чу-уя, вставай, — назойливо твердил третью минуту веселый голос откуда-то издалека.       А, нет, голос вблизи. Просто Накахара, как всегда, спит целиком под одеялом.       — Я мертв, — прохрипел он, глубже зарываясь в пушистую теплую ткань. — Оставь цветы и проваливай.       Одеяло резко куда-то исчезло, а вместе с ним — темнота и тепло, ударив светом по глазам, холодом — по коже. Чуя хотел вскочить и хорошенько врезать наверняка улыбающемуся напарнику, но выполнив первую часть плана — вскочив, — чуть не попал лицом…       …в букет ромашек.       Парень удивленно замигал, пытаясь понять, спит он или нет. Поднял взгляд и увидел — конечно! — широко улыбающегося Осаму. И к желанию врезать неожиданно для самого Накахары вдруг примешалось еще что-то, и такое теплое, что он мигом забыл о холоде снаружи, слепящем свете и заложенном носе.       А еще почему-то захотелось верить, что насморк пройдет, а такое счастье — нет.