Человек без веры

      Хлопок.       Ещё хлопок.       Влажный кнут въедается в кожу, рассекая ее, а место удара потом взбухает красной дугой. Розги гибкие, бьют по бокам, но страдает больше всего спина, терпя всю ту боль и обиду, которую наносит отцовская рука своему ребенку.       Совсем юный мальчик скулит от боли, жмуриться, пищит, чтобы прекратили издевательство, ведь каждый удар лишь только сильнее вжимал его в скамью. Мокрое полотенце на шее пригвоздило к этой скамье, мешая двигать головой да и в принципе дышать.       Слишком душно, слишком жарко. Обстановка раскалилась, как и воздух, из-за которого дышать становилось все труднее. Соленый пот бежит по всему телу, а вместе с ним смешиваются и слезы, крупными каплями стекающие с щек.       — Врёшь, это не больно!       Спина горит адским огнем, кожа настолько красной не станет даже под солнцем в зените. Вместо этого оно слепит глаза мальчишке, который сейчас испытывает дискомфорт от одного только существования здесь. Секунды растягивались в часы, и каждая новая вспышка боли как сверхновая звезда. Из обжигающих ран течет холодная кровь, огибая каплями спину и капая на пол. Удары становились все чаще, и ребенок уже не пищал, а кричал от такого зверского отношения к себе.       И с отвращением отворачивается от собственного отражения в зеркале, и без того запачканного, с трещиной в углу. Уродливо смотреть на собственный перебинтованный левый глаз, на лохматые каштановые волосы, которые безуспешно няньки пытаются привести в порядок, и изуродованное розгами тело. Золото в единственном правом глазу отдает каким-то тусклым свечением, как-будто спрятано под ледяной коркой отчуждённости.       Александр стоит перед иконой на коленях, сложив руки в молитвенном жесте. Но в голове совершенно не то: не просьбы, а вопросы. На которые хотелось бы услышать ответ. Но мальчик эти вопросы совершенно никогда вслух не говорил, вообще предпочитая хранить молчание. Особенно в присутствии чужих, тех, которые его не понимают. И никогда не поймут. Ведь даже иногда собственная семья не понимает.       В лучах солнца икона начинает сиять своей позолотой, как и алая бархатная ткань, на которой она стоит, блестеть. Мальчик внимательно смотрит, моргая правым глазом, и думает. Уже думает в свои шесть лет. А как иначе?       Для него в мире все чужие, за исключением матери да старшей сестры, средней во всем выводке (Союз самый младший). Все смотрят на него косо, а он на них в ответ.       Александр молчит, будто ему розгами прошлись по губам. Каждое слово давалось с трудом, оно разило своей прохладой. Мальчик будто сам в статую превратился — в виде статуи его во дворце и выковали. Голова, опущенная к земле, сразу была схвачена за волосы. Все слезы из чистого хрусталя тотчас разбивались вдребезги. А осколки протыкали кожу, куда с каждым днём всё глубже въедались. Отрава. Яд, которым напоили ещё совсем маленького ребенка.       Тот яд, который потом попадет на царскую форму, зелёными вкраплениями вместе с алой кровью.       Та кровь, которая останется на рисованных лицах святых.       И на уже красном, как эта кровь, лице.       В память о воскресенье, святом дне, оскверненном красными каплями.       — Попадет отец на штыри ведь, попадет, — с кривой, как его шрамы на спине, улыбкой произносит уже далеко не маленький мальчик. Он уже не будет будет добиваться ответов маленькими шажками.       Он убьет самого помазанника Божьего.       Но Союз уже лишён веры. Он верит только себе, и своим убеждениям. Религия — способ манипулирования людьми. Чего Совет боится, так это то, что им смогут помыкать.       «Я сам есть Бог.»       «Я сотворю свой мир, огороженный каменной стеной с колючей проволокой от того, порочного. Где люди поклоняются пустому месту»       Самонадеянный дурак. Союз мог позволить себя так назвать, но признавать, что это правда, все ещё не желал. Он ставит свои идеалы на голову выше других.       Как он посадит, так оно и вырастет.       Ему предлагали подорвать столь ненавистного ему отца на паровозе, который шел полным ходом возвышения. Но он решил строить свое, полностью отказавшись от чужого.       Полностью.       Похоронит заживо врагов, которые не согласны с его убеждениями. Насыпет им в рот землю, и усмехнется в лицо, покуривая трубку.       Но детям своим не делил мир на чёрное и белое, как это он делает с людьми. Они в будущем так же столкнуться с таким понятием, как власть. Поэтому должны понимать, что есть жертвы, и люди могут умирать ради лучшего. Города уйдут под воду на пользу государству. На войне люди идут умирать за мирное небо над головой.       Он огромен, и выкован, как скульптура из льда. Золото в глазах уже окончательно застыло, но без блеска. Никакой искры в очах, только вновь отчуждённость, которая раньше была коркой, а теперь уже целый айсберг. И чем дальше, тем он глубже.       И всё тот же яд, которым социалист все ещё, словно гадюка, поражает ему неугодных.       Под его огромной тенью все превращается в пепел.       Союз будто живёт на огромном пепелище, на котором он стоит дома, заводы, но при этом живёт мечтой о космосе. Где не будет человеческого лика в золотом ободке, а будут только звёзды. И прямо доказательство.       «А вы, когда были в космосе, видели Бога?»       Его сердце покрывается пятнами, из глаз текут черные слезы. Теперь он словно фарфоровая кукла, которую ударили об край стола, и теперь по лицу ползут трещины.       То, что он обещал построить к восьмидесятым годам, разрушено. И на этих камнях как раз будут танцевать его дети, ставшие уже совсем других взглядов. Отказываются признавать взгляды их родителя.       И только когда адская боль съедает Совета изнутри, он только возносит руки к небу.       но знает, что ответа не услышит       «Господь, в чем мои грехи?»       Но тело продолжает обливаться кровью. Он вновь давиться тем ядом, которым его когда-то с ложки поили. Союз — один большой грех. От которого пытался очиститься его отец, рассекая розгами совсем юное тело.       И озарение к мужчине пришло только перед самой смертью. К нему будто вновь вернулись зрение и слух. Железный занавес рухнул, поднимая с серой земли огромный туман пыли.       Такой же безжизненный, как и взгляд большевика. Как и его полностью покрытое трещинами тело, лежащее в кресле.       Потерявший веру.