Всё хорошо

Он кричит. Ему до чертей больно и обидно. Он понимает, что крик не поможет, но всё равно кричит, изливая в этот крик свой гнев, своё бессилие, свою боль. Он закашливается и на миг закрывает рот, но потом вновь разрывает тишину ночи душераздирающим криком. Он плачет. Жгучая боль из левой половины груди не даёт покоя уже который день. Он закрывает глаза и кричит от бессилия. Ему вновь больно и он вновь ревёт. Он забывается и тонет в море боли, которая всё так же плывёт из левой половины груди, рвёт на части. Он топит обиду и боль в темноте. Он не спит. Он вновь кричит. Ему до чертей больно. О его влюблённости в начальника компьютерного отдела знала уже добрая половина всей организации. Он никогда не признавался в этом самому ему. Он снова задыхался. Его мучал кашель, из его нутра текла кровь, ему было до чертей больно. Он стоял у окна, согнувшись вдвое и хрипя осипшим голосом. Он прерывисто дышал и всхлипывал, кашлял, задыхался. В груди вновь жгло, из горла текла кровь. Он вспоминал его. Крики прервались, когда он окончательно сорвал голос. Тогда он стал колотить руками в стены, в дверь, в окна, в общем, туда, куда только можно было. Чёрт! Стук в дверь он услышал даже сквозь истерику. Невыносимо больно. Кричать он более не мог. Он хлюпал носом, в глазах темнело. Только после этого он понял, что кричал и ревел всю ночь, глянув на часы над дверью. Окна его были прикрыты тёмными шторами, поэтому сквозь них он света не видел. Он снова курил. Курил прямо в квартире, откашливаясь с кровью из разорванной глотки. Он глянул в глазок, но взгляд помутился, и он ничего не смог увидеть. В воображении плавно летали кровавые цветы. Сердце изрезали ножи. Он снова хотел позвонить Ване, потому что его бросила очередная девушка. Ваня — просто тупой, раз не видит, как Майский по нему страдает. А он не видит. Ему плевать на него. Он кашлял и сплёвывал на пол, образовывая кровавую лужу. Он игнорировал стук, исходящий из-за двери. Он вновь крикнул, и казалось, этот крик слышала вся планета, даже вся Вселенная. Он потёр красные глаза и достал очередную сигарету. Он курил и не замечал стука. Сердце сорвалось, душа не выдержала. Он стукнулся лбом о дверь и открыл. — Придурок! Серёжа промолчал. Он кричал в плечо Ване и говорил, что очень его любит. Говорил, что боится остаться один. — Придурок, почему ты раньше не сказал?! Он вновь молчал, лишь пуская слёзы, уже давно сломленный и стоящий на коленях у жизни в ногах. Он повернул голову к потолку и вновь испустил крик. Громкий и душераздирающий. Ваня лишь свалился на пол, прислонившись к дивану и начал его обнимать. Слов просто не было. Он не мог проговорить ни слова, не мог испустить ни звука. Они обнимались. Боль в груди понемногу прекращалась, утихая и сдавая силу. Ваня присел на корточки. Он знал, что у него не найдётся слов, чтобы что-то сказать ему. Он знал, что иногда важнее просто прижать к груди и дать прокричать пару часов. Он знал, что иногда лучше погладить по голове и вместе забыться коротким сном. Он прижимал его к груди. Он водил по его спине худыми руками, приглаживал волосы. Он вновь его обнял, а потом глянул на него влюблёнными глазами. Они целовались. Они сливались воедино, освещённые лучами яркого солнца. У Вани губы мягкие, а у Серёжи шершавые и грубые… Они вместе сидели, опёршись на диван, на полу, и прижимались друг к другу. А по улицам шли люди, а они сидели у окна. А по стёклам накрапывали капли, а они игнорировали телефонные звонки. А по новостям рассказывали о запрете ЛГБТ, а они смеялись и целовались. А люди осуждали, а они были вместе. Обнимались, прижимались и целовались. А Серёжа снова курил. Грустно курил. Ему вновь было плохо, до чертей плохо. А Ванька утирал ему слёзы и улыбался. И они улыбались друг другу, очень грустно улыбались. И Серёжа всё же понял, что такое любовь. Он почувствовал, увидел, просто понял. Он бы вслепую теперь отыскал Ваню в толпе, чтобы тот его обнял. Он курил и улыбался, обнимал Ваню и кашлял кровью. Он плевал вниз, капли падали на тротуары. Он облизывал искусанные губы, которые нарочно грыз, чтобы сделать себе больно. Он не был болен, просто очень тяжело. Серёжа вновь плакал, но комната уже была полна любви.