Нездоровая любовь

Тронный зал, казалось, потускнел, словно миллиарды теней нашли своё пристанище в этом месте, стоило дочери Одина захлопнуть за собой двери. Она здесь — по праву, и то величие, которым осветилась её самовлюблённая улыбка, было тому доказательством, когда бушующие волны океана поймали отражение чистейшего неба. Она здесь — принцесса Асгарда, и не мог никто оспорить эту истину, не солгав. Худшим для царя стала эта правда — бессмысленны попытки стереть её, пока сам он хранит в своём сердце память о ней, позволив супруге разделить эту ношу — самому близкому правителю лицу, способному лучше других напомнить ему о сокрытом. Приход младшего сына для Одина был более, чем не к месту. Никто не должен был узнать. Никто не должен был даже догадаться, что на столько лет заточённый во тьму его души секрет вышел на свет. Но Локи молчал с той секунды, как уверенная улыбка легла на губы незнакомки этих стен, лишая любого доверчивого существа и крупицы сомнения в каждом её слове. Локи не был доверчивым. Но Локи не видел лжи. Не видел он лжи и в поведении отца, переживающем лице матери, но недоверие, вызванное столь ярым всплеском угрозы в сторону Одина, поселилось в разуме Локи, стоявшего в безмолвном молчании, так и не сочтя нужным говорить что-то первым. Как и не сочла обмолвится и единым словом Исгерд, оставляя Великого Одина в разговоре на полу слове. Казалось, с её уходом Один был разбит так же, как несколько тысяч лет назад. Фригга помнила это время. Она помнила его в моменты самых тяжёлых решений его души. — Локи, — обратилась она к младшему сыну с намерением попросить его оставить их, но поднятая в воздух в мягкой просьбе рука Одина заставила её не спешить с решением. Взор её лишь с лёгким укором отпечатался на душе сына. Локи не должен был подслушивать, Фригга никогда не одобряла подобных проказов. Один никогда не одобрял выходящие из-под его контроля вещи. От того он не мог отпустить сына, не поговорив с ним. Один знал, что ему придётся поговорить о многом. О многом, и в то же время практически ни о чём. Но сегодня ли? — Она останется в этих стенах в качестве прибывшей гости из Ванахейма. Какой-то период мы сможем избежать вопросов, так что у меня будет время обдумать этот вопрос. — Так будет лучше. — Локи. Как твой царь я запрещаю тебе рассказывать кому-либо об узнанном в этих стенах в этот час, в особенности Тору. Ты способен контролировать свои мысли больше, чем Тор умеет совладать со своими. — Это всё? — уточнил Локи с напором, не веря услышанному — всё, что беспокоило его, лишь молчание, которое Локи сохранил бы без наставлений. Молчание пред его братом — наследником с боевым нравом, пред которым Один не готов покаять свой грех. Пожалуй, ни один родитель не готов покаяться перед своим дитём в самых тяжких деяниях, и всё же то была правда, которую Все-отец не способен открыть даже ему — Локи, стоявшему пред ним после услышанной тайны, как будто обязан считать себя виновным мальчишкой, терпящего детское наказание. Один не мог рассказать сыну. За долгие тысячелетия Один не смог рассказать никому об этом. Он жил в молчаливой памяти о самом светлом и всё-таки проросшим ядовитыми шипами цветке его души. Он встречался взглядами с женой, и негласно они оба вспоминали о той забытой всеми эпохе. Он обсуждал с Хеймдаллем политику и в каждой минутной паузе ему приходилось слышать висевший в воздухе вопрос: почему он сделал это? Но Один молчал. С забытой миром эпохи Один не осмелился и единожды поговорить с кем-то о заточённой во тьме частицы своего сердце. — Не пытайся сблизиться с этой девушкой, Локи. Локи почудилось, что с этими словами где-то в одном из коридоров эхо донесло до его слуха самодовольную женскую усмешку.

***

Практически не изменились коридоры, в лабиринте которых молодая особа нашла путь к своим покоям. Скорее, нашли её привычки, нежели память. Пустая стена, когда-то продолжающая свои тени в просторный коридор, ведущий к покоям, столетиями была замурована от чужого взора. Впрочем, часть западного крыла дворца была сравнима с этой стеной — заброшена, измотана временем кромешным одиночеством. Редко здесь зажигали свет, редко мимо проходила живая душа и подавно никто не знал о том, что стена таила за собой. Касаться холодных стен — забытое чувство. Но под лёгким касанием пальцев разряд знакомых ощущений током проникает в нервные окончания. Она будто заново учится познавать мир — как учатся младенцы, когда хватают всё возможное в руки, когда учатся ходить, говорить, слышать. Только Исгерд уже умеет. Ей остаётся только восприятие. Под нежными пальцами в трещины расходится камень в разные стороны, как разбивается зеркало в порыве чьего-то обращённого в его сторону гнева. И как падают на пол осколки, так должны упасть и камни, но неведанная ей сила удерживает их, лишь расщепляя когда-то возведённую преграду. Магия Фригги ей видна невооружённым глазом — дорогая матушка часто в детстве восстанавливала вещи после выходок дочери. И больше никогда не позволяла ей прикасаться к восстановленному. Чтобы избежать повторного разрушения. Коридор, ведущий в покои миледи, за столетия покрылся пылью. Как покрылась пылью и комната, когда-то мерцающая ярчайшим светом. Забытый стук каблуков посетил эхом просторное, но заставленное вещами помещение. Исгерд всегда любила хаос в этих стенах — её личный маленький мир, который каждый день она превращала в персональное хранилище всего, до чего дотягивался её интерес. Но сейчас это место было подобно кладбищу, где восстал мертвец, которое не спас даже светильник, когда-то даривший лучи огненного солнца этому помещению. И всё же на спокойном, погрузившемся в легкую ностальгию лице, проскочила тень улыбки — магия в её любимом шаре осталась и по сей день. Торопливые шаги позади неё ничуть не напугали, наоборот, заставили обратить своё внимание на реальность, нежели отголоски когда-то уютной комнаты. Исгерд обернулась, готовая посмотреть в глаза её нежданному гостью. Без стука в дверь в комнату поспешила зайти невысокая шатенка, чьи карие глаза с удивлением уставились на гостью. — Вы… — запнулась юная девушка, растерянно не зная, куда деть свой взор от переливающегося в темноте моря в чужих глазах. — Вы же прибывшая госпожа из Ванахейма? Моя царица просила найти вас, подсказала, что, возможно, вы здесь, но я по глупости не сочла это разумным, да простит меня Все-отец. Сколько себя помню, по этому пути никогда не было коридоров. Простите, что ворвалась без стука. Дочь Одина зацепилась за каждое сказанное слово. Вот, значит, как — родители уже сочинили ей легенду, поступив как ответственные правители. Как обычно. Но Исгерд это не волновало, и разве что укол обиды поразил её сердце — отвратный ей Ванахейм был решением Одина, она не сомневалась. Исгерд и не должна сомневаться: дорогой Отец предпримет попытки, чтобы Исгерд стала ему открытой книгой. Чтобы Один знал каждый её шаг, читал её путь, поведение, знал обо всём, что таится в её ненависти. Вот только Исгерд не станет прятаться, как когда-то. Принцесса Асгарда никогда не допустит подобной ошибки снова. — Да, — с лёгким туманным отстранением согласилась Исгерд. — Порой мы не замечаем даже самое очевидное, особенно, если никто не видит надобности обратить на это внимание. Всегда стучись… — Карла, госпожа Исгерд. — Впредь всегда стучись, Карла. Никогда не знаешь, что таят за собой двери. — Вы правы. Такого больше не повторится. — Так зачем царица послала тебя ко мне? — Мне было велено помочь вам с приготовлениями к сегодняшнему пиру. И моя царица сказала, что вы выбрали специфичные покои, вам может понадобиться помощь с вашей комнатой. Позволите спросить? — эта девушка искрилась безобидным любопытством, которое, Исгерд знала, берёт силы из множества вопросов. Принцесса кивнула. — Почему вы выбрали эти покои? Я могу предложить вам замечательные покои в северной части дворца, они ничуть не уступают этим. — Очень давно я уже гостила здесь. Эти покои мне ближе к сердцу, — размеренно ответила Исгерд, обернувшись к обрамлённому в золото зеркалу, взглянув в свое отражение. Значит сегодня будет пир, на который её любезно пригласили. Как странно вновь задуматься над нарядом, украшением, причёской. Ей этого не хватало. Исгерд улыбнулась. И, казалось бы, эта улыбка была пропитана счастьем. Но чужая душа этим покоям сравнила её с опасной жестокостью, коей пропитано зло в далеко не детских сказках. Исгерд же всмотрелась в поверхность зеркала. Чистейшее, как при её обычных буднях, оно не было тронуто временем. Коснувшись своего отражения, она провела по волосам своего отражения. Пыли не было. С уст её сорвалась насмешка — важные ей вещи подвергались защите от времени. Исгерд не оценила. Разве может она оценить эту никчёмную надежду, что когда-то кому-то сможет стать важным это зеркало, наряды, украшения, книги? Бред. Кто-то тешил себя наивными мечтами. — Постарайся не трогать ничего лишнего, — попросила Исгерд, вглядываясь в отражение комнаты. — Здесь не так много работы, как кажется на первый взгляд. — Как вам будет угодно. Давайте прежде я помогу вам собраться, а после займусь покоями. Вы не возражаете? — Нет, — с той же лёгкостью ответила асгрардская принцесса, заправив прядь кудрявых волос за ухо, неотрывно наблюдая за собой. — А Локи, он будет на торжестве? — Сыновья Одина обязаны присутствовать на пиру, госпожа Исгерд, но если не в свою честь, то принц Локи придёт поприветствовать вас. Вы уже знакомы? — Кажется, куда больше, чем есть на самом деле, — негромко озвучила свои мысли девушка, и обернулась к Карле, выбирающей платье в шкафу его хозяйки. Ей казалось удивительным, что все эти вещи на вид словно бы на ту же самую девушку, что стоит перед ней — размер с виду подходил идеально. Лишь фасоны принадлежали давно минувшей эпохе, которой Карла не застала. — Расскажи мне о братьях. — Вы не знаете? — с удивлением вопросила Карла, обернувшись к Исгерд. — Я слишком импульсивна. Просто о них мало, кто не знает. Если честно, особо рассказать нечего никому, разве что тем, кто иногда остается у принцев на ночь. Но знаете, на сколько это спорный вопрос, можно ли им доверять. — Лиши мня подробностей. — Простите, не подумала. Вам уже, наверное, известно, что Тор наследник. Он всегда добр и весел со многими, но часто предпочитает не сидеть на одном месте и отправляться в походы. Моя Царица вечно переживает, что ему не из-за чего держать свой боевой нрав, он не боится получить ранения, и когда-то ему это вернётся обратной стороной монеты. Тор великий воин, с этим некому поспорить. А вот что касается его брата. Его многие побаиваются. Он не так открыт, пропадает в своих мыслях, но всегда прикрывает Тора. О нём ходят жуткие слухи. Принц Локи умеет колдовать, только это уже сделало ему дурную репутацию, а его проказы порой заканчиваются не доброй шуткой. Впрочем, я вижу его, когда он приходит к царице и признаться, с виду он не несёт в себе и капли угрозы, о которой все так говорят. Недолгое молчание повисло в освещённых искусственным маленьким солнцем стенах, когда фрейлина умерила свой энтузиазм и задумалась над рассказом, вспоминая, что ещё она может рассказать, ведь редко кто-то задавал подобные вопросы, а дворцовых историй так сразу и не вспомнить: слишком много, чтобы зацепиться за одну — они все до глубины разные и перепутанные слухами. — Синие, — сбила принцесса мысли Карлы, возвращая её в реальное положение дел, — в шкафу в дальнем углу висит платье цвета морских глубин. Я надену его. Морские глубины всегда были её цветом, привлекающим чужие взоры куда сильнее, чем любой другой цвет. В этот момент Исгерд действительно не знала, чьего внимания жаждет её душа на самом деле, и всё же её тьма походила на самое тёмное дно океана, когда первое, что она услышала, стало «Локи».

***

Весёлая музыка раздавалась из разных углов зала, и вряд ли кто-то смог бы определить точно, что здесь слышно лучше: весёлый смех с громкими разговорами или же заводные мелодии, под которые бравые воины ухлёстывали за девицами, кто ради шанса на ухаживание, кто ради предстоящей ночи. Немало было чьих-то споров и возгласов, среди которых бились чаши о пол, лилось вино и по кругу повторялись не унимающиеся воспоминания с битвы. Лишь над всем этим восседал Все-отец со своей царицей, давно уже лишив себя всех споров, возгласов и рисков. Его наследник пировал со своими товарищами, бившихся с ним плечом к плечу, его второй сын всё ещё не показался на торжестве, а сам Один пытался унять переживание, что чувствовала в его сердце Фригга. Но это не было поводом, чтобы перестать праздновать: Один гордился каждой победой, что принесли ему сыновья. И в этом зале, среди золотых колонн, Один не раз озвучивал своё слово — всем, кто вернулся без шрамов, кто пал, кто был ранен. Среди этого шума никто не был способен обратить внимание на лёгкий стук каблуков, что по новой запоминали стены, шуршание юбок и неприметное дыхание, так легко выдающееся под натиском декольте платья, утянутое тугим корсетом. Исгерд вышла на свет из тени, придя на праздник не через парадных вход. И когда родители увидят её в толпе — они станут единственными, кто не будет удивлён. Ведь привычки её остались неизменными. Дочери Одина нравилось вливаться в праздник незаметно, будто она всегда была его частью, будто она — и есть тот праздник, правящий в умах каждого из присутствующих. Поэтому, подхватив с подноса кубок с неизвестной ей выпивкой в ту секунду, когда слух её уловил громогласное имя «Тор», она спустилась по лестнице к группе воинов, чья беседа распалённо велась о правилах ведения боя. — А я всегда считала, что правила созданы для их нарушения, — обратила на себя внимание Исгерд. — И кто не умеет их нарушать, тот проигрывает. Смех Тора казался ей заглушающим любые речи вокруг — громогласный, самоуверенный и пропитанный величием воина, смотрящий сверху вниз на тех, кто совершенно не смыслит в войне. Узнать наследника среди этой толпы не составило проблем. Узнать второй голос в её тьме было легче лёгкого. — В битве надвое твоя чес… — мужчина обернулся, с насмехательством собираясь посмотреть на того выскочку с тонким голосом, что так сильно ошибался. Но Тор не представлял, что его небесно-чистые глаза поглотит бездонный океан, в глубинах которых затоплены корабли и неизведанные морские черти сторожат свою территорию, готовят клыки и когти, чтобы разорвать утопленников. Эта девушка улыбалась ему иначе. Её очарование не было пропитано навязчивой сладостью, после которой остаётся слишком много привкуса, от которой, если вкусить больше, начнёт тошнить от отвращения. Её очарование манило взгляды, её очарование хотелось запереть в стеклянной клетке — поставить на полку и любоваться, не смея коснуться и пальцем, чтобы не запятнать. — Вы проглотили язык? — с лёгким смехом вопросила Исгерд, подняв немного в гордыне подбородок. Её взгляд играл с ним, опустившись на шею и поднявшись к лицу, как оценочный. В этой оценке Исгерд не просто решала, на сколько стоящий перед ней объект интересен — Исгерд никогда не упускала возможности получить внимания, никогда не упускала шанса завладеть чужим сердцем. — Нет, — очнулся бог грома, обретя дыхание, но не контроль над повисшей ситуацией, не над вопросом в бездонных глазах, блеснувших на его ответ недовольством, — да. То есть, — Тор отставил кубок, взяв свою волю в кулак, — не ожидал проявить грубость перед очаровательной девушкой. Позволите? — он протянул свою руку и Исгерд из привычной вежливости протянула свою. — Примите моё извинение, — наследник Асгарда, неотрывно взирая на представшую незнакомку, еле коснулся в небольшом поклоне её ладони губами, после же отпустив. — Ваше извинение принято. Так какой ответ содержал столько грубости? — Вы запомните навечно? — Вы забавно смущаетесь, когда я напоминаю вам, — ответ Исгерд был практически молниеносным. Она знала, что говорит, не потеряв и грамма уверенности за все столетия. — Честь. Честь будет запятнана. Они смотрели друг на друга совершенно по-разному. Он — как пришедший в галерею, взирает, поражённый, на искусство. Она — как хищница, которая, наигравшись, в удобный момент затянет на дно, где покоятся мёртвые корабли. «Кто она?» — послышался шёпот разных голосов, потянувший за собой лёгкий гул среди неразберихи веселья. Это не могло пройти мимо Одина, роль которого до этого момента являла собой наблюдателя. Он выжидал, когда появится эта девчонка, и не было удивительно, что та привлечёт к себе внимание. Любопытные взгляды оборачивались, выглядывали из-за чужих спин, чтобы увидеть, на ком остановился взгляд наследника престола. Завистливые хмурые девичьи взгляды не находили ничего особенного, не интересующиеся вниманием принца оценивали и воображали новые слухи, а некоторые единицы ревностно презирали незнакомку, из ниоткуда появившуюся на пиру. — Прошу внимания, — поднялся со своего места Все-отец, привлекая лёгким звоном внимание всех присутствующих. — Всем известно положение нынешних дел Ванахейма. Король болен, на территории продолжаются бунты, сравнимые с каждым вашим походом. — Тогда мне придётся доказать вам обратное при удобном случае, — заметила Исгерд и, вежливо кивнув в знак извинения, обернулась, встретившись со взглядом отца. — Ванахейм переживает тяжёлое время. Для укрепления доверия между нами, было принято решение, что дорогая племянница короля Говена II-го, вернувшись из плена, останется в Асгарде для сохранения безопасности своей жизни. Мы надеемся, это послужит прекрасной возможностью укрепить нашу связь и наконец-то решиться создать прочный союз. Леди Исгерд, — он поднял кубок, взирая сверху вниз на свою дочь, — примите наше всеобщее сожаление и пожелание на лучшее будущее. — Ваши слова придают силы не только мне. Я уверена, что любимый дядя услышит их сквозь моё сердце и восстанет передать их невинным душам. Ванахейм справится с настигшим его горем и запомнит ваши усилия, — речь её была пропитана ложной благодарностью, кою слышала Фригга столь отчетливо, узная её при любом мастерстве дочери. К сожалению, лишь два человека в этом месте распознали бы её ложь — в каждом слове, каждом жесте, каждом взгляде. И она склоняется неторопливо в благодарности, обращая к Одину немыслимую силу её гордости, с коей поднимается, взирая в глаза с безудержным хаосом, пришедшим по его душу. Улыбка её — оскал зверя, пришедшего из пучины, занявшего место дьявола на троне. Один вновь предал своё дитя. Исгерд оборачивается к Тору, украдкой одаривая его вниманием. Но более ей нет смысла присутствовать здесь. Её задача выполнена, её цели достигнуты в этом месте. По этой причине, в немом тосте подняв кубок, она сделала небольшой глоток и передала свой напиток богу грома, кивнув с благодарностью. — Была рада познакомиться, милорд. Толпа здесь не может отказаться от любопытных взоров. Слишком много внимания, вызванного вмешательством отца, душит скукой. Интерес потерян в её душе, а лёгкие ищут свежий воздух, идя на мягкий ветер, бушующий в коридорах дворца. А вслед ей — возобновляющийся громогласный шум, пропитанный весельем. И постепенно снова слышен стук каблуков, и размеренное дыхание, и её усмешка, уходящая еле-слышным эхом в сторону торжества, растворяясь в сознании воинов. Ночь встретила её прохладой. Сад изменился до неузнаваемости, и когда-то этот выход вёл к небольшому дворцовому лесу. А что теперь? Зелень, безвкусные цветы с выцветшим фонтаном, что, казалось, не включали столетие. В отличие от Исгерд, вещи со временем старели. Проходя мимо него по широкой каменной дорожке, новоназванная племянница короля Ванахейма Говена II-го взглядом уничтожала это место. Как отвратно смотреть на поменявшийся ландшафт, ставший всеобщим местом для прогулок, прокладывающий дорогу в сады, где теперь она будет плутать в неразберихе, в отличие от родных стен дворца. Заросшая виноградом статуя держала потрескавшееся зеркало, направленное в её сторону, будто каждый, кто появлялся напротив неё, выходя из дворца, обязан был увидеть своё истинное обличие при виде угасшего сада.

Будто это она обязана была увидеть себя.

Растоптать себя.

Узнать своё место.

Уничтожить себя.

Но именно в этом зеркале цепкое внимание узрело позади тень, заставив Исгерд обернувшись в тот же миг. — Твой цвет глаз спокойнее, чем у Тора. Остриё упёрлось в обнаженную кожу у горла, клинок преградой позади касался спины, задевая кудри. — Зеркало, — заключил принц Асгарда. — Зеркало, — и без единой улыбки, коей были одарены присутствующие на пиру, был без надобности подтверждён его вывод. Локи не нуждался в её улыбках. Она не нуждалась в милости со стороны бога, знающего часть правды. И всё же, казалось, в этих вечных секундах они оба нуждались во взгляде, направленного в сторону друг друга. А в душах обоих — пустота, затягивающая вешний мир без конца, не способная насытиться воздухом, людьми, предметами, воспоминаниями. И как не дрогнули руки мужчины перед угрозой убийства, так и не дрогнуло дыхание девушки перед лицом смерти. Она смотрела в его глаза, не смея трогать душу. В его глазах отражалась она без капли страха, хранящая в своём сердце раскалённую ненавистью обиду. — Ты не доверяешь мне. Он стремился заглянуть в её душу, коснуться её пальцами, сжать, смять, вкусить — ради правды, что одолела разум с их последней встречи под надзором Все-отца. А в её глазах его отражение показалось ей спасением. — Невероятная проницательность, — вскинул он бровь в сарказме, моментально дав ответ. Локи пришёл сюда без цели угрожать незнакомке, по чью душу так беспокоится отец. Локи пришёл поговорить. Он здесь — чтобы увидеть натуру той, кого отец скрывает от мира. Но второй принц Асгарда не мог доверять той, кто в открытую почти угрожал царю. Локи всегда имел в своих карманах предосторожность. Женские пальцы касаются клинка, отводя его с лёгкостью от белоснежной кожи — Локи не прилагал и капли усилий, чтобы помешать девушке. Их взгляды становились битвой доверия, битвой власти за право задавать вопросы. Ни царапины, ни отпечатка — пустая предосторожность всплывает правдой. — Без оружия я безобидна, — подмечает Исгерд, чуть склоняясь в его сторону. — Я распознаю твою ложь легче лжи ребёнка, — самоуверенная правда, с которой в этих стенах не смел бы поспорить никто. — И вру я? — Не договариваешь. — Я никогда не вру по своей воле. Исгерд обернулась столь же быстро, как встретилась парой минутами ранее с ним взглядом, принуждая Локи опустить оружие. Она видела — он не станет использовать клинки против неё. Ему незачем. Он не сможет. В безразличном внимании она вглядывалась в статую, в израненный столетиями камень, в впившиеся в него ветви. Исгерд чувствовала себя также. С последнего вздоха до первого вдоха — тёмные лазы, против воли стремящиеся пробраться под кожу каждую минуту. Локи видел её в отражении разбитого зеркала. Он имел привычку получать желаемое во всех интересующих его знаниях. Он не имел привычки зацикливаться. Но Локи, стоя здесь, постепенно зацикливался, терзая себя вопросами, стоило Исгерд отвернуться. Локи будто остался ни с чем, в отличие от брата, поглощённого вниманием этой девушки. Впрочем, какая ему разница и в этот раз? Локи и не станет сражаться с братом. И всё же он чувствовал — взгляд её был обычным, ничтожно малым, возведённым преградами ледников, покрывшими толстым слоем поверхность океана. Вымораживает. — Что интересного в этой статуи? — нарушил молчание Локи, встав рядом с принцессой. Он не требовал ответов — может, потому что знал, что Исгерд не даст их так просто, может, потому что где-то в глубине его сердце щемило от навязчивой мысли зависти. — Я смотрел на неё тысячи раз. Всегда казалось, будто под камнем сокрыт живой человек. Может, Локи всё же нуждался в её улыбке. Улыбке, что была дарована ему в троном зале, когда уста её впервые назвали его имя. — Так и есть, — с сожалением подтвердила дочь Одина. — Скульптор сотворил её за месяц до моего заключения. Одину на память. Чтобы не забыть самому, как я выгляжу. В теории, под ней я. Ни одного из присутствующих в саду не смущало то повисшее в воздухе молчание. Разве что разгульное эхо музыки кружило в стенах дворца, донося свои мотивы до их слуха. — Не пригласишь? — Не танцую. — Как жаль, я не танцевала тысячелетия, — горестный вздох сорвался с алых губ и, казалось, Исгерд пожалела о своей просьбе. Пока пред её взором, вопреки словам, не появилась мужская ладонь. И во взгляде его она видела сделку, в руке его подпись к сотрудничеству в этих недолгих минутах. Исгерд вкладывает свою ладонь в чужую — сильную, что ведёт грубо, заученно, без доли души в одном из излюбленных её развлечений. — Ты всегда ведёшь, будто танцуешь с деревом? — Только при исключительных случаях, когда партнёрша стремится запудрить мысли дурными фокусами. — Неужели? — улыбнулась она с той же очаровывающей магией обычного природного обаяния, на которую вёлся любой. — Подумать только, ты секунду назад бесцеремонно претворялся. — Всего лишь готовил почву для выгоды. Танец со всплеском оборвался, практически не начавшись. Исгерд обвела его взглядом сверху донизу, принц Асгарда впервые показался ей мальчишкой, значимость которого она сильно переоценила. Но то было лишь секундной мыслью. Выходка с его стороны раскрылась ей исключительно из-за рук, что заторможенно отпустили её из танца. Порой жесты значат куда больше. — Тебя переполняет любопытство, Локи, — она сделала шаг к нему навстречу. Опасный шаг. С той же походкой она угрожала Одину, когда эмоции её покидали тело, когда глубокий океан порождал шторм. Шторм, после которого никому не выжить. — Твоё любопытство видно невооруженным взглядом. Твой интерес, твой азарт, твоя скука, что накрыла тебя, твоя потребность найти наркотик, чтобы уйти от неё, — с каждым приближающимся шагом она брала власть. Власть за право устанавливать свой порядок по праву, власть контролировать, власть играть свою игру без преград. — Твой хаос крутится вокруг тебя так очевидно, ты зациклен, — она принудила его упереться в стену спиной, а может, лишь он позволил сыграть с ним злую шутку. — Я предупрежу тебя единожды. Всё, что тебе скажут Один с Фриггой, правда. Слушай эту правду, Локи. Слушай и подчиняйся.

Держись подальше.

Не узнавай ничего.

Не верь ни единому слову с её уст.

И Локи не доверяет. Привыкший не доверять никому, Локи без предупреждений не станет доверять той, кто сравним с сумасшедшей, пришедшей в этот дворец с угрозой во всём своём естестве. Но что, если всё его естество убеждённо кричит, что она — не врёт ни разу за всё время их знакомства по собственному желанию. Локи Одинсон хватает запястье отступившей от него быстрее, чем мысли его прибегают к разумности. — Если ошибёшься хотя бы в одном из своих ходов, — предупредительно, опасливо далеко не за свою жизнь, — у тебя отберут всё. — Я знаю, — Исгерд самоуверенна на столько же, сколько Локи убеждён в своём таланте распознавать ложь. — Пусти. И Локи не имеет больше ни единой причины задерживать дочь Одина подле себя. Лишь напоследок, ещё не потеряв её, он задаёт свой последний вопрос — откуда она знала его имя. Но в ответ ему всё та же усмешка, что почудилась ему в тронном зале.

Исгерд не желала спасаться.

Локи не желал зацикливаться.

Дочь Одина могла объяснить, почему решила предупредить его, только одной причиной: спасение за спасение. Исгерд рассчитывала, что это обязано отгородить его от хаоса. Спасти его от её игр, заставить не вмешиваться, заставить не проникать в её голову. Локи обманывал себя тем, что она не права. Что скука его не породит зацикленность на тайне в её душе. Локи, в отличие от девушки, не мог объяснить, почему предупредил её.

Но оба смотрели друг на друга с изначально проигранной войной друг против друга.