Вынужденная пауза

Ноющее чувство в районе от затылка до основания шеи отдаёт через весь череп в сухие от долгого недосыпа глаза. В черепной коробке – вакуум, который сменяется ритмом боли от любого звука. Миша попросил выключить музыку ещё час назад, но не отпускает до сих пор, то и дело мелькают болезненные волны. Вкус чая, что кропотливо долго готовил ему Дженсен, он просто не чувствовал. И вина, помноженная на апатичное состояние, преследующая его последние несколько месяцев и обострившееся за последнюю неделю, увеличивается в стократ. Как и мысль о том, о чём он хочет поговорить. Точнее, нужно. Больше он не вывезет. Коллинз прячет взгляд в полупустой кружке, не в силах смотреть. Взгляд Эклза пропитан беспокойством, как тряпка нефтью, – густо, глубоко. Тряпка под именем Миша высохшая, сплошняком состоит из крепких нитей вины и самоненависти, хотя нити это мягко сказано – канаты. Он даже внимания не обратил на то, что кружка горячая, и держал, чувствуя боль, но держал. И это только крупица в целой пустыне. — Дженс, – одними губами шепчет Коллинз. Но этого лёгкого намёка на звук хватило, и Эклз смотрит на него, в глазах то ли вопрос, то ли мольба. Миша потупил взгляд в пол, чувствуя комок, который обычно предшествует долгим слезам. Коллинз сглатывает, кадык мучительно дёргается, как и плечи в следующий момент. — Мне... Нам надо сделать паузу в отношениях, – Миша сжимает кружку в руках так, что те начинают подрагивать. Сердце по ощущениям в гортани бьётся, отдаёт в уши. Коллинз не слышит шаги, только вздрагивает, когда кружку, вот-вот готовую выпасть из его рук, придерживают. Миша сталкивается взглядом с Дженсеном, и мышца в груди ощутимо дёргается, ударяясь о внутреннюю часть грудной клетки, едва не ломая рёбра. — Отпусти, – уголки губ Эклза едва-едва приподнимаются вверх. Коллинз не знает, про что он говорит: кружку или эмоции, а может и всё вместе. Но отпускает. Сначала с трудом он разжимает ладони, позволяя забрать посудину. А после откуда-то из лёгких вырывается высокий звук, похожий на всхлип. Молча переживать всю бесконечную бурю эмоций было слишком невозможным. А Дженсен, его милый Дженсен, абсолютно спокойно отреагировавший на болезненную новость, молча стискивает его в крепких объятиях. Миша чувствует влагу в глазах, ощущение это становится практически болезненным, но только несколько капель лениво стекают по его щекам, и то, не успевают упасть: Эклз касается кожи губами, сцеловывает солёную влагу. И прижимает к себе крепче, гладит по дрожащей спине, ожидая окончание очередной – их в последнее время было слишком много – молчаливой истерики. Тот всхлип мог быть единственным звуком, если бы не вырвался жалкий вой, после которого Коллинз обессиленно обмякает на груди Дженсена. — Миша? – долгое время спустя тихо шепчет Эклз. Он не видит, но знает, что его слушают. – Если тебе это нужно, то всё в порядке. Когда тебе полегчает, обговорим некоторые детали. Хорошо? Миша угукает в его шею и жмурится, чувствуя, как в районе макушки становится чуть мокро. Дженсен плачет практически незаметно. Разрывает от того, что его Миша сейчас настолько сломан, что с огромным трудом решился поднять тему, которую они проходили не раз. Иногда им действительно нужно было побыть порознь, но... Сейчас всё иначе. Эклзу на деле сейчас очень страшно, но и держать Коллинза всё время рядом, тем более, когда он сам решил отгородиться, он не мог. Тем не менее, чем бы не закончилась эта вынужденная пауза, он постарается принять любой исход. А пока, тиски страха медленно сдавливают горло, он продолжает гладить уже задремавшего Мишу по спине. Выдохся. Дженсен, честно сказать, тоже. Но вслух он это признавать не собирается.