Пока идет дождь

      Это подавляет. Все органы чувств разом.       Нервная система — будто перегружена. И отказывает.       — Шишу в порядке? Он выглядит дезориентированным, — раздается преувеличенно-заботливое сверху, и рука на волосах сдвигается, вплетаясь в них вроде мягко, но при этом все равно невзначай давит на затылок.       Лю Цингэ издает нечеткий звук вокруг члена, который затыкает ему рот и растягивает челюсть. И бросает жесткий взгляд вверх, даже если зрение чуть расплывается, а ресницы кажутся влажными. Вибрация проходит по чужой разгоряченной плоти и заставляет содрогнуться мышцы этого каменного пресса, который Лю Цингэ хорошо может рассмотреть из своего положения.       Стон Ло Бинхэ.       — Хотя не похоже, что ему это не нравится, — этот наглый голос теряет часть своей фальшивой почтительности, заменяя ее хриплыми глубокими интонациями. И Лю Цингэ фыркает, не испытывая ни капли жалости к другому.       Лю Цингэ не нуждается в излишней заботе.       …ощущение теплой бархатистой кожи губами, тяжесть, давящая на язык так, что им едва удается пошевелить, венка на нижней стороне стержня, которая пульсирует в устойчивом сильном ритме…       Хотя не то чтобы Бог Войны Байчжань обманывал себя, будто этот стон не был допущен специально. Он знает Ло Бинхэ достаточно хорошо, чтобы понимать, насколько тот может бесстыдно скулить и просить удовольствия под рукой Шэнь Цинцю и насколько одновременно способен контролировать себя и свои реакции. Демоническая половина крови делает его непревзойденным противником в бою и невозможным партнером в постели, когда тот чего-то хочет и знает, как это получить.       А он всегда знает.       Абсолютно бесстыдное и не ведающее о почтительности создание, которое и к своему учителю относится так жадно и притяжательно, что Лю Цингэ вечно чувствует раздражение и желание поставить его на место…       — Лю шишу до сих пор сонный? Может, ему следует еще немного восстановить силы? — эти участливые слова звучат настоящей насмешкой, которую полудемон даже не пытается замаскировать. Улыбка и еще один намеренно прерывистый вдох, когда Лю Цингэ рефлекторно дергается на месте, поджимая губы (пытаясь) в яростном выражении, которое посылает Ло Бинхэ взглядом и которое едва ли имеет должную силу, когда другой стоит, небрежно опираясь локтем о спинку кресла, а Лю Цингэ сидит перед ним на коленях и сосет его член.       Поставить на место — хочется, да.       Не то чтобы у него это хоть раз получилось. А Шэнь Цинцю хоть раз выглядел по-настоящему недовольным, а не тем видом недовольства, которое скользит в словах, но при этом он отводит взгляд, а за веером его лицо становится горячим.       Благо, что Лю Цингэ одет хотя бы в нижние одежды, даже если те скреплены очень небрежно. Именно тот вид, в котором он завтракал вместе с Ло Бинхэ и Шэнь Цинцю буквально палочку благовоний назад, прежде чем последний — все еще немного сонный и рассеянный из-за раннего подъема — сорвался на встречу с Юэ Цинъюанем и гостями из других школ: обсуждать близящееся Собрание Союза Бессмертных, которое в этот раз организует Цанцюн. Правда, волосы распущены и падают на лицо, мешаясь…       …тяжелый терпкий вкус растекается по языку — предэякулят протекает ему в рот, — что-то землистое, мускусное, насыщенное, что забивает нос. От члена Ло Бинхэ, от него самого. Тот пахнет специями, что использует на кухне, самой едой — душным немного влажным жаром от печи, — чистящими средствами и при этом сухим черным чаем, бамбуком (на пике Цинцзин все пахнет бамбуком невыносимо), чистым свежим бельем, железом в воде. Лю Цингэ всхлипывает — он будто улавливает этот жалкий звук из своего горла со стороны…       — Лю шишу в порядке? — с пугающе искренним беспокойством.       «Прекрати уже звать меня «шишу» в такие моменты…»       Запах тоже подавляет. Все ощущения — нервные окончания чудовищно обнажены, чужие пальцы, проходящиеся по беззащитно подставленному затылку — посылают целую вереницу мурашек по черепу и вдоль хребта. Он сглатывает. Беззвучно скулит, но в тишине бамбукового дома?.. Этот звук подобен взрыву.       — Шишу не сдвинулся с места ни разу, как мы начали. Мм, может, это как раз то, чего он хотел? — голос Ло Бинхэ как раз такой, каким ведут ленивую беседу, когда за окном очередной дождливый день: не скучающий, а низкий и вкрадчивый, как шепот в самое ухо. Пронзительная тишина будто отделенного от всего остального мира бамбукового домика располагает к этому. — Может, этот ученик изначально неправильно понял желание шишу? Может, тому всегда хотелось именно этого? Согревать мой член своим ртом?       Лю Цингэ натурально шипит и дергает плечом. Он хочет крикнуть, что его возмущают чужие слова, только это неправда. Не в том смысле. Не с тем, насколько жестким становится его собственный член, прижимаясь к бедру под чжунъи*. До ломоты хочется сдавить его в ладони.       Ло Бинхэ смеется, как звенит прохладная вода в ручье. Только кровь его горячая, а мышцы под золотистой от солнца кожей натянуты, как струны. Он сгребает волосы Лю Цингэ в хвост, тянет у корней и запрокидывает ему голову, стонет, когда, повинуясь импульсу, тот откланяется назад, прикрывая глаза, и член влажно выскальзывает, останавливается головкой на губах и мажет их смазкой, которая размывает четкий контур губ и каплями скользит вниз. Лю Цингэ морщится, но не пытается вытереть.       — Если ты хотел именно этого, то мог просто попросить, — Ло Бинхэ переходит на «ты» так же бестактно, как делает все — ведет себя, преподносит, говорит, — вызывающе, смело, непредсказуемо, дразня, подстегивая, с насмешливыми нотками в голосе и глубоким изломом внутри, который так скрыт, что посторонний не увидит…       «Неуважительный».       «Глупый безрассудный…»       — Да пошел ты, — произносит Бог Войны Байчжань без особой жесткости, открывая глаза и глядя прямо в чужие, не вздрагивая, когда те — совсем темные от голода и веселящегося восторга — медленно начинают мерцать алым.       Дыхание Лю Цингэ касается этой нелепо огромной длины, упирающейся ему в нижнюю губу. Он фыркает, глядя на нее, грубо обхватывает ладонью, проводя вниз до основания, сдвигает крайнюю плоть так, как сам бы шипел от дискомфорта, только чужое тело лишь мелко вздрагивает, а по комнате разносится короткий захлебывающийся стон. Лю Цингэ без дальнейших ненужных расшаркиваний заталкивает горячую плоть обратно в рот, чтобы делать то, в чем, собственно, смысл их нынешнего положения.       Сколько бы раз ни пробовал, а все равно давится рефлекторно — рука в волосах сжимается, заставляя взять паузу. Лю Цингэ смотрит перед собой вниз, и пол немного плывет. Эти сильные ноги, крепкие бедра… «по-домашнему» в мягких светлых сапогах и штанах, в которых Ло Бинхэ всегда ходит на Цинцзин (в расцветке хозяина этого места, его мужа, их партнера…). Лю Цингэ втягивает воздух через нос и заставляет горло успокоиться. Желание закашляться отступает, и можно продолжить.       — Тише-тише, Лю шишу, спокойнее… — голос звучит отстраненно, глушится шумом крови в ушах.       «Осторожнее, не надо спешить. У шиди все хорошо. Он прекрасно справляется».       Знакомый нежный голос всплывает в памяти сам собой и заставляет волоски встать дыбом на затылке. Там же, где ощущается фантомное прикосновение изящной твердой ладони. Лю Цингэ все-таки делает перерыв и отстраняет голову, дрожа ресницами, по-прежнему удерживая член рукой, потирая у основания.       Трудно поверить, как всплывшая случайно за завтраком ночная попытка развести Лю Цингэ на глубокий минет превратилась в высокомерно брошенное «мне не слабо» и не менее нахальный ответ «вот как? докажи». Хорошо, что Цинцю уже не видел это ребячество…       — Лю шишу правда не хочет продолжить, как раньше? Этот ученик совсем не против, честное слово.       — У тебя вообще никакого стыда нет, чтобы звать себя учеником в такой момент, — Лю Цингэ произносит хрипло, меряя чужое бессовестное лицо гневным взглядом. Конечно, это было бы в разы эффективнее, если бы от чужой смазки слюна не стала такой вязкой, что трудно сглотнуть — соленый, немного горьковатый привкус застревает во рту. Когда он отстраняется, слюна покрывает набухшую красную головку, тянется липкими нитями от губ. Грязно, но Лю Цингэ не собирается извиняться. Никто не просил этого «переросшего домашнего щенка» отращивать такой член.       Ло Бинхэ улыбается с мягко пульсирующей демонической меткой на лбу.       — Мы могли бы остаться так, пока не вернется Шицзунь.       Невыносимая сотрясающая дрожь прошивает Лю Цингэ через позвоночник и оседает горячей тяжестью внизу живота. Лю Цингэ давит судорожный вдох.       Глухой звук, который издает Ло Бинхэ, очень понимающий. Особенно, когда Лю Цингэ неловко переступает коленями по полу, перенося нагрузку. Там, где одежды прикрывают его твердый напряженный член, ткань пропиталась предварительной смазкой, стала почти прозрачной, плотно очерчивая контуры… Лю Цингэ неудобно и тяжело.       Он вдруг очень остро осознает, как много вещей, принадлежащих Шэнь Цинцю, их окружает. Чашки на столе — они в бамбуковой хижине столько, сколько Лю Цингэ помнит с момента, как его начали сюда приглашать, — исписанные листки бумаги — немного рассеянная, но все равно утонченная вязь иероглифов, — кресло, на которое опирается Ло Бинхэ — излюбленное место Шэнь Цинцю за обеденным столом. Запах бамбука, туши и хризантем, потому что за окном — осень: мелкий редкий дождь отбивает по крыше и листьям под окном, по сырому, потемневшему крыльцу. Очень громко, и при этом глуша практически любые звуки снаружи и внутри.       «Вот так, шиди, медленно и основательно. Так будет приятно для вас обоих».       …кожа языком и губами ощущается и правда бархатистой, очень теплой, пульсирующей. Глубокий вдох через нос и старательно расслабить горло, прежде чем качнуть головой дальше, в этот раз не останавливаясь, позволяя тяжести скользнуть по корню языка, пока головка не коснется задней стенки. Дышать. Не забывать дышать…       «Это хорошо?» — голос из воспоминаний о первых неловких попытках, когда его волосы заботливо придерживали, чтобы те не мешались, сидя чуть за спиной, нежно касаясь пальцами выразительной линии растянутой до болезненной широты челюсти. — «Шисюн очень гордится тобой».       Лю Цингэ на миг теряет концентрацию, пытаясь сглотнуть, и рука в его волосах болезненно сжимается, а плоть во рту дергается, будто даже становясь тверже, пока сам Ло Бинхэ низко довольно стонет. Лю Цингэ приходится приложить все свое упорство, чтобы удержать собственные бедра на месте и не пытаться потереться хоть обо что-то. Как бы жалко для его гордости это ни было и как бы он ни пытался отрицать, грязные разговоры Ло Бинхэ прошивают его вены жидким огнем, а сердце заставляют неистово колотиться о ребра, вытаскивая на поверхность такие же грязные мысли и желания. А когда те же слова звучат из уст Шэнь Цинцю… Даже если ученый со своим тонким лицом на самом деле очень редко позволяет себе говорить что-то столь откровенное вслух…       Очень трудно сосредоточиться на дыхании.       Размер Ло Бинхэ все-таки слишком нелепый.       Прижимается одновременно и к языку, и к нёбу. С трудом можно пройтись языком по ощутимым венам, приходится двигать головой короткими осторожными движениями вперед-назад, прежде чем большая часть члена покроется слюной и смазкой и начнет чуть комфортнее скользить. А еще трудно совсем не задевать его зубами, хотя Лю Цингэ и старается. Не то чтобы со своими явными мазохистскими наклонностями Ло Бинхэ так уж возражал.       Сильная ладонь в волосах кажется как-то еще больше, придерживает и направляет ненавязчиво, на самом деле не пытаясь задать свой темп. Лю Цингэ делает еще один тщательный вдох, прикрывает глаза и одним гладким движением берет член в рот глубже. Он может почувствовать тяжелый взгляд сверху — уже горящий алым, буквально бросающий в пасмурной серости комнаты отсветы на предметы вокруг: селадоновые чашки и полированные ручки кресла из вишневого дерева, — Лю Цингэ знает, чего тот ждет. Член упирается в гортань, ощутимо истекая смазкой, скользит по ней еще немного вниз, пока Лю Цингэ не чувствует себя чересчур заткнутым, а на горле не появляется небольшая выпуклость…       Мозолистые пальцы внезапно касаются ее, прогоняя поволоку по краям глаз, заставляя сморгнуть рефлекторно выступившие слезы. Ло Бинхэ отпускает его волосы и гладит горло кончиками пальцев так невесомо. Лю Цингэ не может заставить себя поднять глаза, чтобы встретить чужое выражение лица, но все равно будто видит на обратной стороне век, потому что слишком хорошо знает Ло Бинхэ. Выражение ненасытного голода и пронзительного благоговения.       — Шишу так красив…       Лю Цингэ сжимает ослабевшие в какой-то момент пальцы вокруг основания чужой плоти — он все-таки не может взять ее в рот полностью, хотя не хватает буквально трети ширины ладони, но это слишком много.       — Шицзунь тоже хотел бы увидеть тебя сейчас…       Лю Цингэ скулит.       Пальцы вновь вплетаются в волосы и тянут, наращивая медленный, но устойчивый темп, перехватывая инициативу, которую Бог Войны Байчжань даже не пытается отстоять.       Происходящее дальше сходит с оси здравомыслия и смешивается в череду образов, звуков и ощущений. Смазанных из-за слезящихся глаз. Громких из-за влажных звуков скольжения кожи и маленьких нуждающихся звуков, которые — Лю Цингэ почти не осознает — раздаются из его груди. Его член стоит до боли, но он лишь стискивает свободную руку на колене в кулак, потому что «без прикосновений» тоже входило в их спор «на слабо». Челюсть немеет, Лю Цингэ кажется, что у него во рту нагретый жесткий прут, обтянутый нежной чувствительной кожей. Мягкой, приятной…       — Шишу хорошо? — спрашивает Ло Бинхэ, коротко прикусывая губу, но не для того, чтобы сдерживать короткие бесстыдные стоны. Его дыхание сбито — это достижение. — Разве Цингэ не хочется, чтобы его шисюн узнал о всех его желаниях? Ты боишься показать ему, что тебе нужна не только нежность? — полудемон хрипит откровенно дразняще и трахает его рот методичными тщательно выверенными движениями бедер, но не подразумевает при этом унижения — Ло Бинхэ вообще никогда не унижает за удовольствие.       Ло Бинхэ кусает, толкает, держит, берет-берет-берет. Делает сильно, резко и больно. Шэнь Цинцю в постели поступает не так. Он не хочет причинить боль. Он хочет, чтобы для Лю Цингэ все было тщательно, внимательно и… хорошо. И доводит там, где не справляется даже Ло Бинхэ. Потому что секс между ними с Бинхэ — это способ борьбы. Секс с Шэнь Цинцю… это дар. Который вызывает желание плакать, скулить и цепляться. Просить-просить-просить.       — Представь, что Шицзунь увидит тебя таким?       Выбирая между необузданным нахальством Ло Бинхэ и утонченной сдержанностью Шэнь Цинцю, Лю Цингэ бы поспорил, кто из них более жесток.       — Не волнуйся, Лю шишу, Шицзунь уже знает о тебе.       Дверь за спиной скрипит и открывается.       — О, Шицзунь…       Лю Цингэ кончает с хриплым задушенным вскриком, закатывая глаза за полузакрытыми веками. Его бедра сотрясает крупная дрожь, искры прошивают от макушки до кончиков пальцев ног, которые поджимаются. Рот наполнен соленым горьким вкусом, а мир вокруг кажется белым и звенит.       — Один, два три… Дыши, Лю шишу, — слышится как в полусне. — Все в порядке.       Дождь продолжает стучать по крыше и листьям бамбука.