Пеперони

      Питер любит Уэйда.       Серьёзно любит.       Ну, настолько, насколько вообще можно любить отбитого на всю голову наёмника, ведущего диалоги с самим собой и имеющего по-настоящему впечатляющие способности к регенерации, отчего прострелить себе башку, чтобы не мучаться бессонницей, для него — рядовой вечер понедельника.       Но Питер реально влюблен. Пылко, всерьёз, как и полагается недавно перешагнувшему порог восемнадцатилетия подростку. Когда все мысли только о нём и хочется проводить как можно больше свободного времени вместе, даже если большую часть свиданий им приходится поджаривать задницы всяким нехорошим парням. Ну и что? Разве не романтично — целоваться на фоне взорванного ангара наркоторговцев? Пусть Уэйд потом и получил за свою любовь к «большому буму».       Питер любит его и принимает таким, какой он есть.       Вот только есть одно «но».       Питер до сих пор не видел Уэйда без костюма. Вообще. Ни разу.       Точнее, не совсем так. Он частенько видит его подбородок и губы. Твёрдые, чуть суховатые, на его скромный вкус, просто потрясающие губы. Он видит их каждый раз, когда они с Уэйдом, словно спермотоксикозные подростки (оба, а не он один!), сосутся в переулках, потираясь друг о друга и уморительно скрипя при этом спандексом. Питер видит эти губы, когда они плотно обхватывают его член. Причем минеты от Уэйда ещё более спонтанные и неожиданные, чем поцелуи. Вот они вроде вполне серьёзно и обстоятельно обсуждают новый боевик или последнюю перестрелку, а в следующую секунду Питер уже закусывает тыльную сторону ладони, чтобы не пугать своими громкими стонами и, как выразился его бойфренд, кудахчущими «ох, боже-боже-боже» соседние кварталы, пока Уэйд, увлеченно сопя и причмокивая, выносит его на орбиту мастерским отсосом.       Питер видел его руки. Правда, только в детском формате. Когда какой-то головорез отстрелил Уэйду конечности, тот не смог выждать до конца регенерации и заявился на встречу со своим бойфрендом с ладошкой ученика младших классов. Питер, конечно, поржал и поумилялся, но вот от дрочки этой пухленькой пятернёй отказался, натурально вздрогнув от такого предложения.       Видел он и член. Отличный, идеального размера член, чуть отклоняющийся вправо во время эрекции. С ним у Питера вообще очень близкое обстоятельное знакомство и полное взаимопонимание.       Но на этом всё. Больше Питер не видел ничего. Он не знает, какие глаза у его парня, какие у него черты лица. Есть ли горбинка на носу? Оттопырены ли уши? Да, формы тела благодаря костюму прекрасно угадываются — и широкие плечи, и плоский торс, и крепкие бёдра, и упругая задница. Но Питеру страсть как хочется узнать, какая у Уэйда на ощупь кожа? Есть ли волосы на груди? Пупок у него внутрь или наружу?       Во время объятий ему хочется почувствовать тепло чужого тела, а не только лишь прохладную ребристость костюма с вечным запахом резины.       Конечно же, Питер не слепой и не дурак. Он видит, что кожа Уэйда — изуродованная, цвета сырого мяса плоть, чем-то напоминающая рубцы от ожога. И, судя по той скупой информации, которой Уэйд захотел поделиться, он такой весь.       — Я как пицца с пепперони, Питти-бой. И, несмотря на щедрый шмат колбаски, это пиздец как не сексуально.       Именно по этой причине Питер еще ни разу не видел своего парня голым. Даже во время секса. Хотелось бы сказать, что это по-настоящему напрягает, злит и кажется ему несправедливым, но… нет.       Не слишком.       На самом деле Питер, чувствуя себя каким-то сраным извращенцем, жутко тащится от того, как ребристая поверхность ярко-красных тактических перчаток царапает его кожу. Он тащится от того, как Уэйд раздевает его полностью, не оставляя ни носков, ни галстука, тогда как сам лишь слегка приспускает брюки и подворачивает маску.       Питеру нравится лежать обнаженным, тогда как его парень одет целиком. Это так грязно, чуть унизительно и… возбуждает до трясучки.       Однако время идёт и в этой недосказанности, в этой своеобразной стене между ними ему видится что-то нехорошее. Уэйд не страдает от заниженной самооценки, отнюдь нет. Он может целыми днями трепаться о том, какой же он охуенный, мол, мог бы, сам у себя отсосал, такой он сладенький! Он вообще имеет слабое представление о таких понятиях как скромность, стыдливость, о наличии комплексов он, кажется, вообще не знает. Но тем не менее одежды так и не снимает.       Питер любит Уэйда, правда любит.       Но с каждым днём он чувствует, что между ними есть недосказанность. Недоверие. И это ему совсем не нравится.

***

      — Питер! — зовёт Нед, удобнее перехватывая лямку на плече и подходя ближе. — Ребята зовут в Сабвей. Ты как, в деле?       Питер смотрит через плечо друга на их одногруппников и улыбается им в ответ. Пожалуй, это было самым поразительным открытием после поступления в колледж — здесь никто не будет тебя чморить за наличие высокого интеллекта и искреннего интереса к учебе. Нед и Питер, поступившие вместе, первое время были уверены, что парни над ними просто издеваются и только и ждут момента, чтобы унизить (боже, они даже в сортир ходили вместе, по очереди стоя на карауле!). Но по итогу ребята оказались отличными, и Питер с Недом теперь частенько зависали в их компании.       — Нет, дружище, прости, не могу, — неловко пожимая плечами, отвечает Питер.       — Членистоногие дела, да? — многозначительно приподнимая брови и слегка понижая голос, спрашивает друг.       Питер на секунду замирает, переваривая прозвучавший вопрос. Нед каждый раз придумывает всё более нелепые эвфемизмы для его Паучьей деятельности.       — Что-то вроде того, — наконец отвечает Питер и отчаянно надеется, что не краснеет.       Врать отстойно. Врать лучшему другу — отстойно вдвойне. Но Питер просто не представляет, как рассказать Неду о своём парне. Нет, он не стесняется того, что он гей. Да и Уэйда он не стесняется.       Но две эти новости вместе — «я люблю члены, а больше всего член чокнутого психопата с послужным списком на несколько пожизненных» — кажутся ему чересчур шокирующими для тонкой душевной организации лучшего друга.       Он скажет, честное слово. Только яйца свои найдет.       — Ладно, тогда увидимся в общежитии, — легко отступает Нед, ведь с появлением у них приятелей отказы Питера перестали равняться вечеру в одиночестве.       — Пока! — машет Питер всем ребятам и продолжает собирать вещи в рюкзак.       Они все вместе ходят в бассейн, расположенный на территории их колледжа. Просто плавают, шуточно соревнуясь друг с другом, а ещё играют в водное поло, совмещая приятное с полезным — Нед не без гордости заявил сегодня, что сбросил почти двадцать фунтов.       В раздевалке Питер остаётся один. Волосы он вытер плохо, а футболка липнет к влажному телу, но ему плевать. Уэйд ждёт его у себя. Из-за поездки последнего в Токио они не виделись почти две недели, и у Питера голова кругом идёт от предвкушения.       Он и не думал прежде, что будет так остро реагировать на разлуку с кем-то.       Затолкав мокрые плавки в рюкзак, Питер оглядывается в поиске часов. Чёрт, где же они? Он, конечно, жутко торопится и, будь это обычные часы, просто забил бы на них, но это один из подарков мистера Старка. И просрать его будет не самой удачной демонстрацией признательности к дарителю.       Питер вытряхивает рюкзак снова, но кроме кучи фантиков от любимых леденцов, противно мокрых плавок и пары нуждающихся в стирке носков там ничего нет.       Дерьмо! Где же они?       Внезапная догадка заставляет отбросить рюкзак и рвануть обратно к бассейну. Громко хлопнув дверью раздевалки, он шагает в тот угол, где они с ребятами бросали полотенца и тапки. В помещении уже выключен верхний свет, и спасает лишь голубая подсветка самого бассейна. Здание закрывалось охранником только в десять, а потому сейчас здесь, по всей видимости, нет никого, кроме Питера.       Точнее, он так думал.       Паучье чутьё срабатывает, но с опозданием. А потому тёмную фигуру, вынырнувшую откуда-то сзади, Питер замечает слишком поздно. Они падают в воду, поднимая фонтаны брызг, а Питер отчаянно брыкается, автоматически настраиваясь на боевой режим. Только когда глаза его цепляют ярко-красное трико он расслабляется и, забравшись на выступ у бортика и вынырнув на поверхность, практически орёт:       — Ты с ума сошёл?!       — Привет, Питти-бой, — словно бы не замечая недовольство бойфренда, здоровается Уэйд, прижимая сопротивляющееся тело к себе, — я пиздец соскучился и не мог ждать тебя дома.       — Я тоже скучал, но это не повод появляться на территории колледжа! — упрямо нудит Питер, пытаясь хотя бы немного отодвинуться и заглянуть в белёсые плошки, сквозь которые Уэйд глядит на мир. — А если бы тебя кто-то заметил?       — Не переживай, Питти-бой, я знаю, что делать с нежелательными свидетелями… — получив удар под дых, он приглушенно смеётся и добавляет: — Шутка, я просто шучу.       Отстранившись, он торопливо закатывает маску и требовательно прижимается к раскрывшимся для очередного нравоучения губам. Питер хочет остановить его, хочет вбить в эту башку хоть какое-то представление об осторожности и предусмотрительности…       Но в итоге сам обнимает Уэйда за шею, крепче прижимая к себе, и первый углубляет поцелуй. Они целуются жадно, почти не отрываясь и шумно дыша. Уэйд вжимает его в стенку бассейна, потираясь уже крепким стояком, и Питер стонет ему прямо в рот, толкаясь бёдрами навстречу. Чёрт, он так скучал!       Мокрая одежда облепляет тело второй кожей, создавая дополнительные, дразняще-приятные ощущения. Футболка холодит затвердевшие соски, вызывая дрожь и покалывание. Уэйд, словно бы поняв это, тут же проводит пальцами, зажимая, оттягивая, слегка пощипывая. У Питера перехватывает дыхание от этой мучительной ласки, а член дёргается, также мечтая быть замеченным.       Уэйд приподнимает его, усаживая на бортик, и шорты тут же плотно облегают его стояк. Мокро, чёрт, там так мокро. У Питера уши горят от этих ассоциаций, а яйца поджимаются от приятной прохлады. Одна рука Уэйда продолжает играть с сосками, а вторая ложится прямо на член, разминая напряжённую плоть. Большой палец кружит по головке, время от времени нажимая прямо на дырочку, отчего Питер почти скулит и толком не целует в ответ, разрываясь между точками острого экстаза.       Ткань липнет прямо к ложбинке между ягодицами, и Питер слегка ёрзает, пытаясь её поправить. Эффект выходит прямо противоположный, и бёдра снова и снова дёргаются вперёд.       Господи, он как недотраханная малолетка, честное слово.       — Что это ты ёрзаешь, Питти-бой? — шепчет Уэйд на ухо, тут же широким мазком языка проходясь по всей раковине. — Хочешь, чтобы я поиграл с тобой пальцами? М-м?       — Чёрт-чёрт, — жалобно хмурится Питер. — Что угодно! Вставь что угодно… А то я… Я…       «А то я кончу от мокрых трусов, и это будет жесть как неловко!»       Уэйд словно бы читает его мысли и с коротким смешком стягивает шорты с его колен. Зрелище там, по всей видимости, очень соблазнительное, так как усмешка на губах Уэйда становится откровенно жалкой, да и собственный ремень он дёргает с явным нетерпением.       У Питера в голове колокольный звон, тело подрагивает в предвкушении близкой разрядки, а мысли густеют свежесваренным киселём. Он смотрит, как Уэйд, приспустив штаны, вытаскивает член, ворча на неудобства… и тут же туман рассеивается.       Уэйд не раздевается. Уэйд не хочет показать Питеру даже своё лицо. Всё, что ему доверяют — губы и член. Набор, конечно, полезный, но такой обезличенный.       Питер внезапно чувствует себя по-настоящему грязным. Но если раньше такие мысли его заводили, сейчас это кажется обидным. Оскорбительным.       Что Уэйд думает о нём? Неужели считает ограниченным поверхностным человеком, что сбежит, увидев что-то недостаточно прекрасное? Неужели считает, что чувства Питера, о которых тот каждый раз сообщает во время оргазма и на все лады выписывает в глупых эсэмэсочках, исчезнут, растворятся, не выдержав правды?       Это ранит, обижает. Это злит, в конце концов.       Поэтому, когда Уэйд тянется за поцелуем, Питер резко хватается за нижние края маски, намереваясь стянуть её прямо сейчас.       Уэйд отскакивает от него, как ошпаренный, нелепо брызгаясь и спешно натягивая маску целиком.       — Питер! — он так редко зовёт просто по имени, что у последнего внутри резко затягивается узел неясной тревоги. — Какого… Зачем ты?       — Почему ты отказываешься раздеться? — решает идти напролом Питер, даже если это обломает ему секс.       Даже если это поломает вообще всё между ними.       Плевать, он хочет знать. Они вместе больше полугода. Он имеет право на честный ответ.       — Я же тебе говорил, — примирительно начинает Уэйд, но Питер его обрывает:       — Я не шлепнусь в обморок, если ты боишься меня шокировать, — он смотрит на это лицо, пытаясь хоть что-то прочитать сквозь маску и внезапно понимает, что чертовски устал от этих шарад: — Ответь, почему? Ты мне не доверяешь? Или считаешь, что я настолько поверхностный придурок, что сбегу из-за твоих шрамов? Ответь честно.       Уэйд молчит. Питер не знает, о чем он думает, но понимает, что только что самолично провёл черту. Он не уверен, что хотел ставить подобные ультиматумы, но обратной дороги уже нет. И после того, как прозвучали эти слова, стало вдруг совершенно очевидно, что между ними теперь все изменится.       Эту тему уже не задвинешь в дальний ящик, притворившись, что этого разговора не было. И от ответа Уэйда теперь зависит, что ждёт их дальше.       Он молчит так долго, что Питер успевает замерзнуть, да и вообще почувствовать себя ужасно неловко. Он заправляет все ещё не до конца опавший член в шорты и, пробормотав «Я лучше пойду», собирается было встать.       — Стой, Питер, — тут же говорит Уэйд, подходя ближе. Он кладет ладони ему на бёдра, удерживая на месте: — Не уходи.       Паркер ждёт, поджимая губы и сверля своего бойфренда требовательным взглядом.       — Я не считаю тебя придурком, — начинает Уэйд, удивительно серьёзно, что, впрочем, не очень сочетается с его нелепым видом погруженной почти по яйца в воду здоровой секс-игрушки. — Конечно, ты порой довольно наивен, ведешься на мои подколы и на полном серьёзе тащишься от всего этого супергейроского дерьма…       — Ближе к теме, — ворчливо обрывает Питер, складывая руки на груди.       — Да, точно, — Уэйд роняет голову и, как-то мученически простонав, продолжает: — Я не думаю, что ты… Точнее, я… В общем, ты просто… Ах, блять, ну что за сопли мы тут разводим, Питти? Нам ведь охуенно вместе, ну? Чего ради..?       — Видимо, не так уж и охуенно, если я за полгода так ни разу твоего лица не увидел, — устало перебивает Питер и, оттолкнув руки бойфренда, наконец-то встаёт.       — Окей, хочешь откровенности, на! — с явным раздражением в голосе рявкает Уэйд и сдергивает маску. — Твой ход, Питти! Только, блять, не говори потом, что не хотел этого.       Карие. Глаза у него карие. С очень красивым разрезом. Черты лица тоже приятные. Высокий лоб, тонкий нос без горбинки. И уши у него не оттопыренные.       Да, Питер подмечает всё это, но… Это будет большой и просто чудовищной ложью, если он скажет, что ни что другое его не волнует.       У Уэйда действительно изуродовано всё лицо. На голове нет волос — лишь причудливые рубцы, не позволяющие разглядеть ни одного чистого участка кожи. И Питеру не нужно просить снять костюм, теперь он знает наверняка, как выглядит его парень.       Он увидел достаточно.       Теперь затягивается его молчание, отчего Уэйд, видимо, прочитав что-то на ошеломленном лице напротив, кривит губы в злобной усмешке и бормочет:       — Как, блять, неожиданно…       — Я, — берёт себя в руки Питер, опускаясь на корточки, — я не буду врать, что тут «ничего особенного» нет. Я никогда такого не видел… Но, Уэйд, это ведь все ещё ты. И я с тобой не за красивые глаза встречался, — он неуверенно улыбается и добавляет: — Хотя глаза у тебя и правда красивые.       Уэйд смотрит настороженно, но выражение лица постепенно теряет маску холодности и отстранённости.       — И что, думаешь, у тебя по-прежнему сможет встать? — спрашивает он.       Питер видит, чувствует — Уэйд намеренно переводит тему в более несерьезное, безопасное русло, где легко спрятать собственные страхи и неуверенность.       — Более того, у меня до сих пор не опал, — доверительно сообщает Питер и широко улыбается фырканью Уэйда.       — Так и знал, что ты больной извращенец, Питти-бой, — снова переключаясь на свою легкомысленную болтовню, говорит Уэйд и подходит ближе.       Однако в глазах всё ещё виднеется лёгкое напряжение. Он цепко следит за Питером, чтобы подметить малейший признак отторжения и презрения.       Но этого он не найдет.       Питер снова садится на бортик, опуская покрывшиеся гусиной кожей ноги в воду и, дождавшись, когда Уэйд подойдёт достаточно близко, крепко хватает за ворот костюма и тянет на себя. Посмотрев ему в глаза, Питер осторожно кладет руки на щеки. Оглаживает скулы, спускается на шею. Затем, не давая себе передумать, проворно расстёгивает молнию, обнажая грудь Уэйда. Изувеченная кожа его уже не пугает, а потому он смело кладет ладони на плечи.       — Ты такой горячий, — шепчет Питер, слегка краснея от собственного восхищения.       — Я думал, ты это уже давно заметил, — ерничает Уэйд, обнимая своего парня. — Честное слово, Питти-бой, ты вроде такой умник, но иногда…       Договорить ему Питер не даёт, порывисто целуя этот незатыкающийся рот. Он прижимается к Уэйду всем телом, наслаждаясь теплом и приятной шероховатостью оголённой кожи.       Черт, возможно Уэйд прав, и он действительно больной извращенец.       — Спасибо, Питти-бой, — внезапно шепчет Уэйд на ухо, сжимая в каких-то отчаянно крепких объятиях.       Они целуются ещё минут десять, намереваются приступить к главному, но их планы нарушает пришедший закрыть помещение охранник, с которым Питеру приходится разговаривать, пряча стояк и Уэйда под водой.       Когда они наконец-то перебираются в квартиру к последнему, и, приняв душ, заканчивают начатое, Питер, устроившись на коленях Уэйда перед теликом и перехватив джойстик, предлагает:       — Закажем пиццу?       — Конечно, Питти, — отвечает Уэйд, выуживая из домашних штанов мобильный. — Нью-Йорк? Калифорния? Канада, господи прости…       — Пеперони, — отвечает Питер и, перехватив недоуменный взгляд Уэйда, с широкой улыбкой поясняет: — Я просто обожаю пиццу с пеперони.