Вопросы

В этом эфемерном мире, где суть прозрачна и неясна, может случиться всё, что угодно. Некоторые камни, пролежавшие на плоских боках не одну сотню лет, при соприкосновении с водой таят, бурно пенясь и шипя. Обычно они откалываются от мыльных гор. Правда, сейчас горами их трудно назвать — за долгое время своего существования верхушки этих громадин размыло атмосферной влагой, поэтому сейчас они больше похожи на широкие холмы. Из-за этого воздух здесь всегда пахнет цветами и дарит ощущение умиротворения, а облака окрашены в нежно-розовый цвет, что так приятен глазу. К холмам часто бегают дети, многие из которых только недавно вырвали свой первый молочный зуб. Они набирают полные руки отколовшихся камней, чтобы отнести их к мягко шуршащему морю и закинуть в воду сразу чуть ли не всю свою добычу так, чтоб пена бурлила столбом размером с самих же детей. Цветы, растущие где только можно, тоже способны удивить. Прикоснешься к одному, с ярко-жёлтыми и рваными лепестками — ударит током, от другого на руке останутся трудно оттираемые пятна того же цвета, что и бутон. Дети используют их в качестве красок и приходят домой измазанными целой радугой ярких оттенков. О чудесах этого мира можно говорить часами, и мыльные горы с цветами — ещё далеко не самая странная его составляющая. Со здешними причудами Райнер знаком с детства. Сам бегал вместе с Бертольдом и Марселем к той самой холмистой горе за природными «бомбочками», а после получал нагоняи за нанесение вреда имуществу соседей. В сознательном возрасте ему немного стыдно за свои детские глупости, но эти воспоминания всегда вызывают улыбку, так что сожалеть не о чём и незачем. Сегодня погода располагает к прогулке. Грех не воспользоваться такой возможностью и не заглянуть на побережье. С этими мыслями Райнер встаёт из-за стола, на котором в относительном порядке лежат никому неинтересные бумаги, полные сложных терминов и спутанных чертежей. Лёгкая рубашка на теле в самый раз, а вот носки мешают. Вечереет. Белые стены небольших дачных домиков алеют от прощающегося последними лучами светила. С моря дует прохладный ветер, ероша короткие волосы и укачивая цветы на клумбах. На каждом балконе стоят горшки с растениями, и нет ни одного повторяющегося на всей улице. Разве это не здорово? У каждого есть свой цветок, что-то значащий для владельца. И Райнер не исключение. На крыльце его дома ярко цветёт пурпурная сирень в большом резном горшке. Выбирали вместе с Бертом. Ухаживать за ней сложно и хлопотно, но что поделать, ради красоты нужно стараться, тем более, когда она является символом твоей первой любви. Шум моря щекочет слух, а розовые и пушистые облака, оплывающие вечернее солнце, медленно исчезают из поля зрения. Песок, наверняка, ещё тёплый, можно и босиком пройтись. Не медля ни минуты, Райнер сбрасывает сандали и зарывается ногами в песчинки. В глаза ударяют остатки света и заставляют зажмуриться, но парень не против. Так тихо, тепло и прекрасно. Где-то позади проехала машина, шуршанием шин заставляя очнуться. — Прогуляюсь-ка до скалы, — озвучивает самому себе мысль Райнер, разворачиваясь на месте и начиная неспешный ход, чуть не забыв взять с собой скинутую обувь. Ноги отрывать от песка совсем не хочется, поэтому теперь некоторое время на берегу можно будет наблюдать странную кривую линию из развороченных песчинок. Если бы Брауна спросили сейчас, чего ему не хватает в жизни, он бы ответил: «Мне хватает всего, но в данный момент Бертольд был бы не лишним». Он, наверное, сейчас сидит на жестком стуле, забывшись в работе, с растрепанными волосами и торчащей чёлкой, которую влажной рукой убирали назад уже слишком много раз. Райнер улыбается своим мыслям, не замечая, как доходит до конца берега. Песок постепенно сменяется травой, а впереди уже стоят редкие сосны. Дальше по иголкам и камням босиком не пройти. Может показаться странным, но Браун, живя так близко к морю, ни разу не заходил настолько далеко. Может, повезёт, и он увидит очередное творение чудаковатой природы: какую-нибудь шестикрылую бабочку или дерево, растущее строго горизонтально. Чем глубже Райнер заходит в пролесок, тем больше чудес он ожидает. Но ничего необычного, вон только невзрачные беленькие цветочки, плотным хороводом облепившие сухой куст. Райнер наклоняется и срывает один из них, чтобы рассмотреть поближе, не задумываясь о том, что это может быть опасно. Вблизи видно, что они не полностью белые, а с бледно-красными кончиками. Лепестков очень много и они походят на оперение маленькой тропической птички, которая сидит на липком стебле, пачкающем пальцы. Таких цветов Браун ещё не видел, поэтому прогулку можно считать успешной. Колючие ветки над головой медленно покрываются синей тенью — пора возвращаться. Когда Райнер доходит до дома, становится совсем темно, из окон льётся мягкий свет. Похоже, Бертольд уже вернулся. Его тень пробегает по каменной дороге, и улыбка снова появляется на губах. Похоже, сегодня отпустили раньше, поэтому получится поужинать вместе. Заходя в дом, он окидывает взглядом куст сирени — всё цветёт и радует хозяев. Рядом стоит мокрая лейка. Бертольд встречает его тёплым взглядом и милой улыбкой, а больше Райнеру и не нужно. Ужин проходит за обсуждением работы и общими шуточками. Они строят планы на выходные, думают, стоит ли заводить домашних питомцев и всё остальное в духе обычной счастливой парочки. Спать ложатся, взявшись за руки — слишком душно для объятий, даже если они с любимым человеком. Обычно Берт уходит рано утром, поэтому Райнер просыпается один. Солнечно. Лучи, отражающиеся от стены, слепят глаза, и рука тянется их закрыть. Вместо ладони он чувствует что-то прохладное и щекотное. Взгляд упирается в бело-красные перья знакомых цветов — они рассеяны по всей кисти, одни меньше, другие больше, третьи ещё вообще не раскрылись. Шутка Бертольда? У него нет времени веселиться по утрам, и так почти каждый раз просыпает. Сев на кровати, Райнер продолжает изучать утренний сюрприз. Может, ему это снится? Второй рукой, не пострадавшей от набега растений, он осторожно касается цветов. Судя по фантомным ощущениям, кажется, что они растут из него. Быть такого не может. Райнер пытается убрать бутон с руки, но ничего не выходит. Он не отрывается, крепко сидит на месте и начинает болеть. Действительно, приподняв лепестки, видно, что место, где должен быть стебель, вплотную срослось с ладонью. Приподняв брови и поразившись ситуации, Райнер ещё раз пробует избавиться от них, и у него получается, но с большим трудом. Вместе с «паразитом» из-под кожи выходят корни, разрывая образовавшуюся рану и утягивая за собой остальные цветы. Нужно остановиться. Боль на грани терпимости, с которой Браун справляется. Вытянуть сразу всё не представляется возможным, и Райнер пытается вспомнить, где вчера оставил ножницы. Скорее всего, они где-то на столе, под чертежами. Стараясь не запачкать кровью постельное бельё, а потом и бумаги, он перерезает корни. Это тоже больно, но не так сильно, так как вред растению причинён локально. Выдох. Это не сон. Осознание своего положения приходит постепенно. Вот она, прелесть этого мира — что угодно и когда угодно. Даже, казалось бы, мирная прогулка может принести такие плоды. Райнер старается не паниковать: «Всего лишь рука, если быть аккуратным, то через полчаса их уже не будет». Он идёт в ванную к раковине, чтобы закончить там. Насчиталось ещё шесть соцветий, от которых нужно избавиться. Друг за другом они постепенно покидают ладонь. Каждое прикосновение к нежным цветам теперь отзывается во всём теле, кажется, они понимают, что от них хотят избавиться. На лбу выступает испарина, а на лице застыла тревога. Ещё три. Корни тянутся уже свободнее, потому что резкое вмешательство в довольно мирную, зелёную жизнь отцепило их от мышц. Кровь, не переставая, капает в раковину и смывается текущей из открытого крана водой. На улице щебечут птицы. Последний, на внешней стороне ладони. Облегченно вздохнув, Райнер, решивший, что лучше закончить всё быстрее, вырывает из руки самое маленькое нераспустившееся соцветие вместе с тонкими щетинками корней и упирается лбом в зеркало, которое сразу запотевает от измученного дыхания. Он смотрит на своё лицо, бледное и уставшее, и ужасается. Под левым глазом, на щеке — ещё один. Чистый, светлый и пушистый цветок. Бертольд опять возвращается раньше и находит Райнера за рабочим столом, рассматривающим свои бумаги. Сразу замечает перемотанную бинтами кисть, просит объяснить, что случилось. Браун молча поворачивается к нему. Чуть ниже левого глаза красуется аккуратная дыра под засохшей коркой крови с отходящими от неё алыми кровоподтёками. — Что случилось? — Бертольд в страхе охватывает его лицо и ждёт объяснений. — Похоже, неудачно сходил на прогулку, — Райнер рассказывает про свою находку, разматывая бинты и показывая Берту изувеченную ладонь. Она в таких же дырах, только они больше и рванее, на коже видно, как под ней располагались ответвления растений. После короткой паузы, в течении которой Берт собирался с мыслями, продолжил: — Больше их нигде нет? — Нет, не нашёл, — Райнер немного улыбается, дав знак, что волноваться не стоит, — опять рано отпустили, у вас какие-то изменения на работе? Берт ещё раз окидывает его взволнованным взглядом и успокаивается. Раз Райнер говорит, что всё хорошо, значит так и есть. В комнате чем-то приятно пахнет, может, надуло с улицы. Голубые обои поблёскивают в свете вечерних лучей, пока двое накрывают на стол, попутно делясь своими впечатлениями о прошедшем дне. Изменения у Бертольда произошли: взяли нового работника. Он пугает своей решительностью и энтузиазмом — такое не часто увидишь, особенно там, где в основном работают с бумагами. Этот шустрик сам подвязался помогать Берту, за что последний очень благодарен. Непонятно, почему он выбрал именно его, и Фубару очень хочется узнать причину его великодушия, но боязнь всё испортить не даёт решиться на разговор. — Издалека видно, что человек ты хороший, — накладывая салат Берту и себе, поясняет Райнер, после чего садится за стол. Бертольд кротко улыбнулся: — Никогда не упустишь момент для комплимента. В ответ Райнер подмигивает и начинает есть. Всё же Бертольд беспокоится. Как можно не думать о недавнем происшествии, когда его последствия прямо перед глазами. Из-за повреждений Брауну приходиться держать вилку в левой руке и смотреть на то, как он пытается наколоть на её зубчики огурец, немного смешно. Но вместо того, чтобы улыбнуться, Берт свёл брови к переносице. Странные доводы пришли на ум. — Я тут подумал… Ночью держал тебя за правую руку, так? — Райнер кивает, заинтересованно поднимая взгляд. — И перед выходом поцеловал тебя в щёку, прямо сюда, — Бертольд на себе показывает место, — может ли это всё быть связано? Райнер задумывается, облокачиваясь на спинку стула и смотря на ладонь. — Вполне. Но ничего нового же не выросло. — Действительно, — Фубар решает не продолжать дальше разговор. Лучше не доводить себя до страшных мыслей раньше времени. «Больше ничего не происходит, значит всё в порядке» — успокаивает себя он. На следующее утро погода снова прекрасная. Выходной. Райнер мирно храпит рядом с Бертольдом, закинув руку на чужую грудь. Берт поворачивается к нему. От сна ещё всё размыто, и белые пятна не дают рассмотреть его лицо. Он протирает глаза, и эти пятна превращаются в цветы. Берт их узнаёт — маргаритки. Обычные маргаритки, растущие на лице Райнера. Две на одной скуле, одна на другой. Теперь точно можно паниковать. Вместе они понимают суть странной болезни. На том месте, которого касается Бертольд, ночью вырастают цветы. Теперь они живут очень напряженно и время от времени занимаются ампутацией нежелательных гостей на теле Райнера. Бертольд старается не касаться возлюбленного, но это очень сложно, потому что этот самый возлюбленный сам лезет в объятия, а потом жалуется, что похож на клумбу. Боль от оторванных цветов становится привычной, а нетронутого места на коже всё меньше. Раны заживают, но шрамы остаются. Иногда соцветия растут поверх уже выдранных. От них избавляться ещё тяжелее, ведь цветы там закрепляются сильнее. Один раз вместе с корнями от плеча оторвался и кусок кожи. — Я больше так не могу, перестань себе вредить, — не выдерживает Бертольд, наблюдая за Райнером, который выкидывает очередной пучок цветов. — И что ты предлагаешь? Съехать одному из нас? — Не знаю, — Берт проводит рукой по волосам, — я не знаю, что делать, — слезы наворачиваются на глаза и к горлу подступает ком. Райнер делает шаг вперёд с явным намерением обнять и успокоить, отчего Берт пятится назад. — Нет, не трогай. Так не может продолжаться, — машинально прижимает руки к груди. — Берт, я уже привык. Всё будет хорошо. Он смотрит на протянутые, подрагивающие от нервов руки, усыпанные маленькими кратерами, некоторые из которых ещё не зажили. Райнер лишь делает вид, что всё прекрасно. На самом деле он сам жутко нервничает и боится. Боится, что Берт уйдёт от него, что однажды он утонет в белоснежном с красными кончиками оперении. Что лучше: жить без человека, с которым провёл всю жизнь и без которого не представляешь своё будущее или умереть от абсурдной болезни, вызванной каким-то цветочком? Райнер начинает всерьёз обдумывать ответ на этот вопрос. После того разговора дни тянутся безрадостно. Берт с ним почти не разговаривает, возвращается поздно и спит исключительно на диване. Оба выглядят подавленно и пытаются что-то придумать, но тщетно. До одного момента. Через месяц Бертольд, измученный бессонными ночами и иступившимися нервами, сообщает Райнеру, что уезжает. Он решил сам сделать этот шаг, ведь Браун не отступиться от своей позиции и самостоятельно не уйдёт. Ради него же Бертольд должен уехать. — Серьёзно? Бросаешь меня? — новая боль, душевная, расплывается по груди. — Нет, не говори так. Я буду приезжать. Так будет лучше, понимаешь? — он пытается унять дрожь в голосе, чтобы Райнер не воспользовался его слабостью и не смог переубедить. «Так будет лучше» — повторяет себе Бертольд, сжимая кулаки. Райнер молчит. Может, действительно? Берт уедет, всё заживёт, и он вернётся. Браун будет ждать его в пустом доме и смотреть на увядающую от недостатка влаги сирень столько, сколько нужно. Вместе, осторожно и сухо, проведут выходные. И снова ждать. Без чужих советов чертить план здания, комкать его и начинать заново. Снова и снова. Если Берт и правда так считает, то пускай. — Понимаю. Через несколько дней они стоят на пристани. Чайки громко кричат и кружат над фиолетовой от недавнего дождя водой. Облака, всё так же неизменно розовые, бегут на север, подгоняемые теплым ветром. Неловко и грустно. — До встречи, — говорит Берт и протягивает руку, тут же себя мысленно ругает и опускает её. Глаза начинает щипать от слёз. Ответа нет несколько долгих секунд, пока он не чувствует чужие руки, обхватывающие его шею, а потом и губы на своих. Они тёплые и искусанные, родные. Берт уже и забыл, как приятно целовать его, поэтому сразу обнимает Райнера и отвечает на долгожданный поцелуй. Сердце у обоих бешено колотится, ни одному не хочется отпускать другого и расставаться. Но так нужно, они уже решили. Первым отстраняется Райнер и грустной улыбкой пытается подбодрить Берта. — Увидимся. — Конечно, — последний печальный взгляд и Бертольд почти бегом идёт по трапу на корабль. Главное не оборачиваться. Если случится ещё что-нибудь такое, он точно не сможет уехать, а Райнер нормально поправиться. Браун тоже спешно уходит. Он просыпается посреди ночи из-за приступа удушья. В гортани что-то застряло и при каждом вдохе щекочет, заставляя дышать ещё чаще. Райнер пытается откашляться, хватаясь за горло. Кажется, он догадывается, почему это происходит. Ночь тихая и тёмная, лунный свет пробивается сквозь штору. Наконец ему удалось откашлять одно соцветие. Сквозь темень видно, что цветок в этот раз не белый, а полностью красный. С трудом сдерживая кашель и стараясь дышать через нос, Райнер продолжает его рассматривать. Нет, лепестки всё-таки белые, просто покрыты вязкой кровью. Он кашляет ещё и ещё, выплёвывая цветы. Алая жидкость стекает с рук и пачкает одеяло, легче не становится. Браун вспоминает тот злосчастный день и проклинает всё на свете. Почему именно он? Почему вообще существуют это растение, но никто о нём не знает? Бертольд был не прав, это нельзя назвать маргариткой. Сил кашлять больше нет, спазмы продолжаются. Только хрипы теперь вырываются изо рта. Тело сводит судорогой и Райнер сжимает намокшее одеяло в руках. Хотя бы поцеловал напоследок. Единственное, что он видит перед тем, как закрыть глаза — смятые и ободранные лепестки, блестящие от лунного света в кровавой луже. Сухие листья сирени медленно падают на деревянные доски крыльца. Вам тоже кажется, что этот мир, полный удивительных чудес, неоправданно жесток?