Сгарфия

Облегчение. Такое чувство, когда ты наконец отпустил то, за что так долго и мучительно цеплялся. Это нечто было тебе в тягость, влекло за собой неуверенность, боязнь скорого разочарования. Когда осознаёшь, что всё закончилось, в голову приходит лишь мысль о том, что терять уже нечего. Но все эти выводы абсурдно ошибочны, потому что ничего закончено вовсе не было. Первый… Раздался такой глухой звук, который походил на запретный плод, ибо услышать его где-то ещё, кроме как во время совершения сего действа, было невозможно. Причудливая смесь из стука и страшнейшего вопля, который медленно перетёк в тяжкий стон, выражающий мучительную боль лучше всякого словесного описания. Её лицо было уже совсем другим. Не осталось ничего, что было в нём ранее: ни выразительных глаз, которые заглядывали глубоко, могли понять абсолютно всё одним лишь зрительным контактом; ни лёгкой улыбочки, которую она раздаривала кому попало, растрачивая её на всякий сброд, ничтожно низкий; ни даже той красоты, которую мог разглядеть в ней любой желающий. Теперь её прекрасное лицо было искажено гримасой совершенного и ничем неприкрытого ужаса. Она сильно повредилась. Осталась ужасная вмятина, открывающая вид на внутреннее содержание — такое красное, алое, нечто ей безумно подходящее. Красный ей очень шёл, и отчуждённая не собиралась прекращать, пока жертва не покроется этим символичным цветом полностью. Хочется заглянуть внутрь. Второй… Всё меньше и меньше сопротивления. Может, началась стадия принятия? Она стала тише, более отстранённа. Лицо исказилось ещё больше, теперь в нём трудно было различить человека такого, каким она являлась. Зато открывалась совсем иная её сторона, такая открытая, сочащаяся искренностью. Все те слова, которые никогда уже не будут сказаны, мысли, которые никто больше не прокрутит в голове, чувства, которые так и не раскроются — всё меркнет, угасает вместе с ней и той глубокой привязанностью, которая выстроилась между ними двумя. Больше ничего не будет, никогда вновь всё не вернётся в исходную точку. Этого можно было избежать? Третий… Нет, нельзя. Уже ничего, кроме стука. Теперь она не походила ни на какого человека в принципе, что уж говорить именно про неё. Но сейчас она манила даже больше, чем будучи нормальной. Бездыханная, уже не дёргающаяся, без чёткого выражения лица. Не разобрать, где что. И в этом была своя особенность. В этом всём был трепет, который запомнится навсегда и никогда не сможет быть повторён, сколько бы попыток не было предпринято. Не имеет значения, сколько жизней будет отдано ради их чувств, без главного элемента их не воспроизвести заново. Четвёртый… Её лицо перестало существовать. Его больше никогда не будет, потому что такое не собрать как куски разбитой вазы. Его нельзя склеить, починить, залатать. И всё благодаря ей. Довольна ли она своим творением? Нравится ли осознавать, что больше никогда не сможет с ней заговорить? Что они больше не посмотрят друг другу в глаза? Что больше нет того прекрасного и светлого будущего, которое могло бы у них быть… Но могло ли оно быть? Маловероятно. В это верится с огромным трудом, да и верить уже совсем не хотелось — смысла было не так уж и много. Пятый… Это чувство хотелось продлить, ощущать вечно. Гнев никак не отступал и продолжал будоражить до трясучки, потому и последовал удар шестой, седьмой, восьмой... Положение уже некуда усугублять, просто разводилось ещё больше грязи: настолько много алой крови, что от неё уже рябит в глазах, внутренности лица, дроблённые кости, растёкшиеся глазки, набор беспорядочно расположенных лицевых мышц. Пальцы на руках неестественно сгибались в разные стороны и покрылись красными отметинами — последствия попыток защитить себя в такой стрессовой ситуации. Шестнадцать. Именно столько характерных, одинаковых движений, тяжёлых и грубых ударов, метивших в её прекрасный, можно даже сказать, богоподобный лик, было совершено в тот вечер. Выбившись из сил, преступница всё же покончила с продолжительным циклом атак и обречённо откинула на землю небольшой кровавый валун, который глухо приземлился чуть поодаль. С большим усилием она сфокусировала свой взгляд на устроенном «масочном маскараде» и внимательно вгляделась, словно стремясь отчитать в памяти каждый миллиметр, едва заметную пылинку. Упиваясь своим первым и единственно любимым произведением жестокого искусства, девушка аккуратно приложила дрожащие пальцы к раскрытой плоти, чувствуя на их кончиках лёгкую невесомость, словно прикосновение не совершилось. Через чётко отсчитанные три секунды, руки легли уверенней, охватывая большую площадь. На ладонях чувствовался приятный жар, исходивший от содержимого. Затаив дыхание, чувствуя дрожащие мышцы собственного лица, душегубка склонила голову, приблизилась ближе к когда-то бывшему лицу и приложилась к размытым очертаниям губами. В немом вскрике она приоткрыла рот и вкусила изнанку, на подсознательном уровне находясь где-то отрешённо далеко. Будь спутница при жизни, лицезрела бы щелчок и вспышку в глазах напротив. После аккуратного ведения языком последовал небольшой прикус, а после больше и больше — настоящие укусы, теребящие склизкие внутренности. На языке чувствовался металл и всё наполнялось смрадом их нечестной односторонней близости. Впиваясь в разбитость, она не оставляла после себя ничего даже мёртвого, не желая отпускать её как есть. Впервые за долгое время ощущалась сытость и небывалая легкость, в которой хотелось раствориться и тонуть, тонуть, тонуть… По лицу капала и местами засыхала кровь. Закончив с сим процессом потребления, девушка резко отпрянула, выгнув спину и опрокинув голову назад. Вернувшись в равновесие, та развязно потянулась к волосам и вцепилась в два разворошенных хвостика, а затем переместилась на вплетённые, красные атласные ленточки, которые тут же были развязаны и теперь красовались в чужих, таких же багровых, руках. Аксессуары были отброшены чуть в сторону с намерением забрать их позже. Посмотрев ещё раз на любимицу, та нашла сил подняться на ноги и аккуратно переступила в бок, садясь подле тела на корточки. Пребывая в бездействии ещё некоторое время, она наконец опускает голову и глаза её находят точку соприкосновения. Сощурившись и поджав губы, она медленно тянет руку к чужой руке, притягивая к себе. Хоть от самих пальцев не осталось целого места, кое-что всё же было более-менее в ценности и сохранности. По запястью перекатывался чуть большой для руки золотой браслет, до этого идеально гладкий, ничем боле не обременённый. На нём остались следы ударов, небольшие царапины покрывали блестящий материал. Форма немного изменилась, но мысленно было отмечено, что его возможно выгнуть обратно. Уголки губ наглой воровки слегка поползи вверх и украшение было быстро стянуто с тонкого побитого запястья. Подняв свой приз на уровень глаз, девушка деловито покрутила его, завороженно любуясь перекатывающимся блеском в лучах закатного летнего солнца. Когда пришло время оторваться от зрелища, преступница подобрала в другую свою руку брошенные ленты и направилась в сторону лежащей на земле большой сумки, которая больше походила на мешок. Добыча была бережно сложена. О, милая Руби, настало время для уборки.