Бетонные башмаки

— Вы очень пожалеете обо всем этом дерьме, суки! — цедит Гэвин и пытается ткнуть лысого локтем в живот. Бесполезно, конечно, ударить кого-то со связанными руками задачка непростая, но Гэвин очень старается. — Мои друзья вас кастрируют, потом коленки прострелят, а там дойдет дело и до ваших тупых бошек… Он затыкается, когда лысый — приятели называют его Лили, но Гэвин в душе не ебет, настоящее это имя или кличка, — плюхает целую лопату свеженького цемента в таз, в котором Гэвин стоит. — Пошел ты, — бормочет Лили, — мусор. Пока тебе самому чего-нибудь не прострелили. Вообще-то да, не стоит подавать им идеи, но Гэвину сейчас сложно мыслить хладнокровно — хочется отпинать этих козлин по почкам и арестовать. Хотя может он, конечно, только подпрыгивать и ругаться. Он не знает, что за скот его сдал этим хмырям, но час назад он нормально общался с информаторами, а потом его затолкали в машину, и вот он тут, на втором этаже какого-то склада, в компании Лили и двух его приятелей — вертлявого наркомана и жирного явно педофила, — избитый и с ногами в тазу с цементом. Вечер не задался. И пора бы включить голову и придумать, как выбираться из такого масштабного дерьма, но по голове Гэвина уже несколько раз ударили, и придумать что-то кроме «орать и вырываться» сложновато. Так что Гэвин орет и вырывается. Пока Лили с размаху не бьет его в солнечное сплетение. Мир меркнет, воздух покидает легкие, а вместе с ним Гэвина едва не покидает жизнь. Гэвин сипит, потому что на крик у него нет ни сил, ни дыхания, пытаясь проморгаться сквозь кровавую пелену, пока все проебы этого вечера проносятся перед его глазами… В дверь стучат. Даже, скорее, бьют ногами — у Гэвина, правда, кровь шумит в ушах, но даже ему стук кажется оглушительным. Дохрена каким уверенным. Он снова дергается, ведь если к говнюкам явилось подкрепление, то свидания с рекой не избежать, а Гэвин ненавидит купаться зимой! — Да угомонись! — рявкает Лили, вскидывая пистолет, и какую-то секунду Гэвину даже кажется, что пуля вот-вот окажется у него в мозгу… Но Лили распахивает дверь. Челюсть у Гэвина отваливается куда-то к полу. — Снейки? — выдавливает он, тут же захлопывает рот, но поздно. Лили уже вперивает в него свои поросячьи глазки. — Ты знаешь этого хмыря? Еще бы Гэвин не знал этого хмыря, такое не забывается: пергидрольные волосы Коннора торчат во все стороны, будто он дня три бухал и ширялся, не причесываясь, майка вся в подозрительных пятнах — бухал и ширялся он, очевидно, прямо в ней, — а татуировки сегодня еще пошлее, чем обычно. Но вид у него до отвращения трезвый, и в дверном проеме он стоит так, словно наследный принц (после загула с бухлом и наркотой) почтил своим присутствием сей убогий притон. — Конечно, он меня знает, уебище, — заявляет он непринужденно и отталкивает Лили плечом, вваливаясь внутрь. Все сразу возбуждаются: Лили багровеет, его кустистые брови сходятся так, что почти закрывают глазки, жирный педофил выхватывает пестик, вертлявый наркоша тоже выхватывает пестик — а самое поганое, что Коннор походу не вооружен и кроме понтов не принес с собой ничего полезного. Зато понтов у него как обычно. Выше крыши. — Слушайте сюда, — заявляет он, пока бандиты переваривают столь эффектное появление, — Рыжему Биллу не нравится, когда какие-то мелкие ушлепки решают поиграть в мафию и доебываются до его людей. Мать его, где он набрался таких слов? — Какой нахуй Рыжий Билл? — оживает Лили, потому что он тут типа за главного, а еще потому что слишком тупой, чтобы разобрать половину того, что Коннор сказал, — я тебя сейчас тоже в бетон закатаю, педик белобрысый… Движения Гэвин не различает. — Осторожнее, мудила, — шипит Коннор, вжимая пистолет в подбородок Лили, — ты нихера не знаешь, с кем связался. На вид лысый Лили больше Коннора раза в полтора, но, судя по тому, как его рожа наливается кровью, он уже начинает соображать, что связался с кем-то не тем. — Да я твоего дружка пристрелю нахуй! — орет вертлявый, размахивая пистолетом прямо перед носом у Гэвина. Обстановка стремительно накаляется. — Ага, а твой дружок себе яйца новые отрастит, — Коннор отодвигается — слегка — демонстрируя всем желающим острый на вид ножик, стратегически расположенный прямо под мужским достоинством Лили. Сразу становится ясно, отчего тот багровеет, но не выступает. — А потом башку. Гэвин, не удержавшись, громко хмыкает: он ведь именно это гондонам и обещал, а ему не поверили. Он вот сразу верит — да даже если его реально пристрелят, Коннор не зассыт исполнить свою угрозу. Кто-то сегодня наверняка останется без яиц, так или иначе. На всякий случай свои яйца Гэвин пытается втянуть. — Я попробую еще раз, — с бесконечным терпением произносит Коннор, — Рыжий Билл обычно дает людям шанс, но я, суки, не такой гуманист, как босс, так что если вы немедленно не уберете свои вонючие лапы от нашего человека, то… Тут у Гэвина начинает немного шуметь в голове, по которой сегодня ударили, видимо, все же слишком много раз, так что часть речи Коннора он благополучно пропускает, борясь с тошнотой. Блевать в таз с цементом не хочется, Гэвин к нему уже успел даже привязаться немного. В себя он приходит аккурат к завершающей фразе: — …считайте это дружеским предупреждением, — и Коннор улыбается Лили. Если считать этот оскал улыбкой. Гэвину на мгновение кажется, что один из зубов у него золотой, но такого-то точно не может быть. Проклятое сотрясение мозга! Лили играет желваками и из красного становится уже фиолетовым — если это тоже не глюки от сотрясения мозга, конечно, — его приятели возбужденно галдят, в основном нецензурщину, и такое наглое выступление просто не может сойти Коннору с рук, нифига. Гэвин напрягает оставшиеся силы, сглатывает дурноту, примериваясь схватить или хотя бы толкнуть вертлявого, если дойдет до стрельбы, успевает пожалеть, что Коннор вообще сунулся сюда один, обматерить его про себя раз двадцать, попрощаться тоже двадцать раз… — Сваливайте, — выдавливает Лили. Гэвин тут же пытается вытащить ноги из бетона — зачем заставлять хороших ребят ждать? — но тот уже частично застыл, и Гэвин едва не заваливается набок, взмахивая руками в отчаянной попытке удержать равновесие. Стальная рука Коннора хватает его за плечо и выравнивает без каких-либо видимых усилий. Чертов позер. — Несите его в машину, — приказывает Коннор. Несколько секунд воздух звенит от напряжения, Гэвин в очередной раз прощается с жизнью, но потом Лили скрежещет зубами и кивает подельникам. Наверное, ничего нелепее с Гэвином в жизни не происходило, и потом он сам будет ржать над этой историей, в красках описывая приятелям, как двое братков волокли его под руки к машине, пока таз с цементом блямкался по каждой ступеньке этой долбаной лестницы, постепенно теряя куски. Сейчас-то ему, само собой, ржать неохота. Ноги отваливаются до самой жопы. На улице дождь, вода капает Гэвину на голову, немного приводя в себя, а потом дверца припаркованной перед воротами ржавой колымаги распахивается перед его носом — и его бесцеремонно заталкивают внутрь. Дверца захлопывается, отгораживая его от дождя и придурков Лили. Мгновение спустя на водительское сиденье забирается Коннор, спокойно пристегивается, сует в зубы сигарету — откуда у него сигареты, господи боже? — прикуривает от желтой зажигалки «крикет» и заводит машину. Они трогаются с места. И едут. Нахуй отсюда. — Как ты это сделал? — спрашивает Гэвин, когда шум в ушах немного стихает. Как, мать его, он это сделал? Впервые в жизни Гэвин жалеет, что не андроид и не записал несомненно охуенную речь Коннора, проникшую в сердца этих ушлепков. — Поговорил словами через рот, — Коннор смотрит только вперед, на дорогу. Минут пять он молчит, а Гэвин просто радуется жизни. — Кто такой Рыжий Билл? — спрашивает Гэвин, когда между ними и компанией Лили оказывается примерно миль десять. Коннор бросает на него удивленный взгляд. — Никогда никого с таким именем не встречал. Несколько секунд Гэвин тупит, но потом его начинает корчить от смеха. Смеяться больно — попинали его все-таки от души, — но и перестать он не может, пока смех не переходит в завывания. Это… это так похоже на Коннора, что другого варианта и быть не может — и все равно Гэвин купился, как и эти придурки. Долбаная магия. Коннор никак не реагирует на его смех — только сейчас он откидывается на спинку сиденья и немного расслабляется на вид, и до Гэвина постепенно доходит, что Коннор тоже — наверное — волновался. Этот засранец никогда не выглядит так, будто его хоть что-то в этом мире способно вывести из равновесия. И все же. Подняв одну руку, Коннор приглаживает волосы, которые прямо на глазах темнеют, трет татуировку в виде змеи на шее — скин расходится светящимися волнами и наползает снова, уже более привычного светлого цвета. — Я подслушал, о чем эти ублюдки говорили, — говорит Гэвин, — много интересного узнал про банду Джонса. Коннор наконец поворачивается к Гэвину, смотрит несколько секунд, словно пытается определить, не сломаны ли у того все кости и не превратились ли мозги в яичницу болтунью. — Молодец. Гэвину страшно хочется его поцеловать. Но тогда он завалится набок, точно. — Лучше будет, если Девять мы об этом приключении не расскажем, — предлагает Коннор после паузы. И Гэвину хочется сказать что-нибудь едкое и остроумное, прямо язык чешется, потому что ну как возможно не прикалываться над этой чудовищной тупой змеей? — но майка у Коннора и правда в крови — красной крови, — а у Гэвина ноги онемели уже в бетоне… — Пожалуй, ты прав, — кивает он, — пусть это будет наш секрет, Снейки.