Без тебя

— Ген не вернулся. Прости, Сенку, парень по имени Укё поймал его. Ген предатель, так что они… Он… Сенку, Гена нет больше… Скорее всего, Цукаса догадался, что ты жив. Извини нас. Это все мы, кажется. — Хром прожигал землю болезненным взглядом. Его распирало изнутри чувством стыда, вины и тоски. Сенку стоял, не смея шевельнуться, вперив бессмысленный взгляд в собеседника. Никто даже представить не мог, какая борьба происходила сейчас внутри него. Зато было отчетливо видно, что в глазах плескалось море отчаяния. Он ужасно побледнел, его пробило тремором. — Он не мог умереть… Это… Плохая шутка, Хром. — Его нет, Сенку. Он не верил поначалу. Не мог позволить себе поверить. Не мог заставить себя принять. Просто не хотел. Ген есть. Просто не здесь. Он скоро вернётся, появится из ниоткуда с извечными цветами в рукавах. Сенку ещё услышит столь знакомую и привычную елейную интонацию. Ген придёт, придёт скоро. Вновь заглянет в глаза своими синими, неловко засмеётся. Вновь станет отвлекать от работы, просто будет рядом. Он не мог умереть, он придёт. Но Гена не было. И боль подобно лаве разливалась внутри, уничтожая душу. Превращая все человеческое в нем в пепел. Худшая пытка. Он не выходил из лаборатории первые пару дней, не пускал к себе никого. Не ел, не пил. Почти не работал. Просто существовал, существовал со своим горем и неприятием. Затем заставил себя выйти. Выпил стакан воды и вернулся к образу жизни убитого горем затворника. Нужно было брать себя в руки, но эксперименты проваливались, реакции шли неправильно… Руки тряслись, а мысли путались. Он сказал Кохаку, что болен. Что скоро придёт в себя. Но со временем становилось лишь хуже. Боль, неприятие, тоска. Тоска, сметающая все на своём пути, тоска от которой хотелось выть волком. Боль внутри, которую хотелось вырвать с корнями, с костями, теряя кровь, ломая собственные рёбра, сделать что угодно, лишь бы не чувствовать это. Он скучал, а память лишь усугубляла ситуацию: в голове ничего, кроме голоса Гена, перед глазами его образ, словно впечатанный на внутреннюю сторону век: недостаточно просто закрыть глаза, чтобы избавиться от него. Почему пропал самый дорогой человек? Почему пропал тот, кто больше всего мотивировал работать, не сдаваться, не опускать руки? Тот, кто был рядом не просто потому что надо. Тот, с кем хотелось быть рядом. Почему пропал единственный человек, дарящий спокойствие и комфорт так нелогично? За баночку колы Ген отплатил постоянным присутствием и целой обсерваторией. Сенку не смог спасти его. Во снах Ген держал ученого за руку и обнимал его нежно и крепко, не желая отпускать. Разговаривал с ним. Был рядом, как раньше. Сенку бросало из крайности в крайность: детально прорисованные мечты или до хриплого крика пугающие сны об участи дорогого человека. Русская рулетка. Порой Ишигами боялся засыпать. В другие разы мечтал не просыпаться. Потому что каждый раз, открывая глаза после снов о живом и любящем, таком близком и тёплом Гене, он ловил себя на ужасной, отвратной, но такой омерзительно правдивой и правильной мысли… Больше никогда. В этом мире его больше нет. Асагири стал навязчивым воспоминанием. Сенку умирал вместе с ним. Но кем они были друг другу? Всегда рядом. Всегда здесь. Всегда готовы прийти на помощь, но… ничего лишнего. Сенку в работе, Ген — в качестве моральной поддержки. Что чувствует к нему Сенку? Да ничего особенного. А потом он пропал. Ты не начнёшь ценить, пока не потеряешь. Каждый день доставлял лишь больше боли, по ночам грудь разрывало изнутри так, будто он опустился под воду, не задержав дыхание. Царапало иглами изнутри. Вечное ожидание мало помалу сменялось холодным смирением. Работа шла. Шла безумно медленно. Время тянулось бессмысленно, в нем не было проку. Минуты сливались в часы, а часы в дни абсолютно незаметно, все превратилось в одну большую кашу и теперь Сенку не чувствовал ничего, кроме вечной апатии. Ген нужен был, как воздух. Воздух перекрыли. Гена больше нет. И Ишигами задыхался. Стал пытаться топить свои чувства в работе: почти не спал, но работал до изнеможения. Он больше не подпускал к себе людей, не шёл на контакт, почти не разговаривал. Продолжать морить себя голодом было глупо и нелогично, однако все, что он чувствовал было нелогично, и это добивало, ведь наука и логика всегда были нерушимыми основами его жизни. Хамил всем, ото всех отгородился. Накричал на Суйку ни за что. Понимал, что не прав, но продолжал безбожно отталкивать от себя людей. Они не были нужны ему теперь. Ничто не было нужно больше. Чертежи на столе, карандаши в руках, минералы и реакции — вот это важно. Все ещё важно? Зато однозначно нужно. Так правильно. А правильно ли?.. Смерть менталиста сбила с ракурса. Как он может спасать мир, если не спас его? Нужно ли вообще спасать мир теперь? Сенку не помнил себя до Гена, не понимал, как жил без сиреневого пятнышка, мелькающего перед глазами, не хотел вспоминать. Теперь ничто не могло увлечь его, ничего не доставляло ему удовольствия. Он делал своё дело, но лишь оттого, что чувствовал нужду в труде, как в способе отвлечься. Способ работал ужасно плохо, кстати… Учёный чах на глазах. Не хотел умирать, но жалел, что не оказался на месте Гена. Винил себя безумно, винил в том, что влюбился так нелогично и глупо, что отпустил, что потерял, что позволил залезть в душу и медленно убивать себя. Винил Хрома и Магму, ненавидел Укё, всю вселенную, космос, весь мир, что забрал у него Асагири. Несправедливо. Боль сплела кокон вокруг него, он был отгорожен им от мира, не видел ничего и никого, все вокруг словно выцвело, потеряло краски и как не пытался он вернуть миру цвет — не выходило ни капли. Он был опустошён, но теперь хотя бы понимал, что Ген уже не вернётся. Теперь он принял и осознавал смерть болтолога как никогда четко. Понимал все. И легче от этого не становилось. Почти два месяца без Гена. Два месяца, силящихся разбить, сломать и разобрать на части. Сенку все ещё почти не ел и не спал. Сенку все ещё работал до изнеможения, не покладая рук. Все ещё не контактировал ни с кем — лишь отдавал команды попавшимся под руку людям. Кохаку прекратила попытки пытаться спасти научника. Люди забыли его улыбку. Лишь смутно вспоминали огонь в рубиново-красных глазах. Стали избегать, не в силах помочь, спасти, вытащить. Не смели даже смотреть на него — Сенку неосознанно нес траур внутри себя, одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять — этот человек уже мёртв, его нет больше. От ученого осталась лишь залитая болью оболочка, что с горем пополам все же продолжала функционировать. Он мешал жидкости в пробирках, облегчал жизнь изобретениями, но усложнял ее своим отсутствием. Все привыкли к Сенку. Никто не был готов потерять его вместе с Геном. День сменялся вечером, а вечер днём и снова бессмысленно и глупо. Два часа ночи, а он решает глупые задачки бесполезно. Просто потому что так надо. Просто потому что не знает, как иначе. Откладывает склянки, опирается руками о стол и болезненно закрывает глаза. На голову давит болью. На душу камнем. Он все ещё не отошёл от смерти менталиста, и не был уверен, что отойдёт когда-либо. Он все ещё слышал его голос у себя в голове и ему все ещё было безумно больно, но все же не так, как раньше. Ген был первым человеком, заинтересовавшим его. Прочитавшим его вдоль и поперек, насколько сумел увидеть. Ген не лез в душу - не играл в психолога, не проводил сеансы, - но умудрился там оказаться. Приелся привычкой, чем-то важным и обязательным. Менталист - ведь он считал его шарлатаном. Ген был первым человеком, переубедившим Сенку в том, что полезными могут быть вещи, отрицаемые им всю жизнь. Этот «шарлатан» изменил его и теперь, спустя столько времени, он все ещё умирал. Но сейчас, по крайней мере, продуктивно. Стремительно падал в пропасть. И теперь задумался: как он допустил до такого? Он ведь осознавал и раньше, что Ген влияет на него странно. Понимал, что чувствует к нему нечто новое. Лишнее. Ненормальное. Он все ещё помнил, как бесился и старался оправдать все наукой: гормонами, авитаминозом, прочей чепухой. Суетился и раздражался. Все ещё помнил, как злился на себя и на Гена: менталист мешал и Сенку это откровенно выводило из себя. Бесило, что он хотел, чтобы Ген отвлекал его. Но почему только после смерти болтолога пришлось понять насколько сильны были чувства все это время?.. — Опять работаешь, Сенку-чан? — Елейная интонация. Знакомый и родной голос. На этот раз немного измученный. Уставший. За что, Ген? За что ты ушёл? Какого хрена ты ушёл, умоляю вернись. Ради всего этого каменного Ада... Он заклинал вселенную сделать его бесчувственным. И, может, ещё более продуктивным. Как в старом русском романе: человек, всю жизнь отвергающий чувства, влюбился. Влюбился до безумия. Сенку тонул все больше с каждым днём. Вернись, я не хочу без тебя. Не хочу, менталист. Вернись, я хочу видеть тебя рядом. Даже если не со мной, даже если ты возненавидишь меня, я хочу, чтобы ты был рядом, болван. Я не могу без тебя. Перед глазами вновь знакомый образ. Лисья ухмылка менталиста — человека, что уже никогда не коснётся его. Горло сдавило болью. Из-под закрытых век скатилась слеза. — Нуу, Сеенку-чан… Я тоже скучал по тебе. — Он вытер мокрые полосы на щеках и через силу открыл глаза. А слёзы продолжили литься. Бесконтрольно. Безостановочно. Такое у него случалось впервые. Хотя нет. Так же было в тот день, когда он осознал до конца, что Гена больше нет. Тогда он захлебывался, задыхался. Сейчас он умирал сотый раз. Почти чувствовал, как невидимый нож, пронзив его, поворачивается в животе. — Сенку-чан? — Менталист. Наваждение. Галлюцинация. Невозможно и глупо. Иррационально. Созданная воображением копия Асагири медленно, осторожно продвинулась вглубь лаборатории. — Сенку-чан… — Сны о нем каждую ночь. Он касается нежно, он маячит рядом, он жив. Кошмары, где его убивают. Пытают, пытаясь заполучить информацию. Он виноват. Это он допустил гибель Гена. Это он не помог, не спас, не был рядом. Все это его вина. Галлюцинация подошла ближе, почти вплотную, а Сенку стоял статуей, замерев, смотрел как всегда болезненно, с сомнением и со слезами на глазах. Посттравма. Он действительно не был готов потерять менталиста. И не был бы готов никогда. — Сенку-чан, я здесь. Я рядом. Что они наговорили тебе, Сенку-чан? Я жив-здоров. Я здесь. — Измученный Ген с синяком под глазом. Измученный Ген, с запекшейся кровью в уголке губ. Измученный Ген со спокойным, заботливым и совсем немного напуганным, уставшим голосом. — Я здесь, Сенку-чан. Небось уже похоронили меня… — Чужая холодная ладонь ложится на его щеку, вытирая слёзы. — Глупые, правда думали, что от меня так легко избавиться? Я здесь, Сенку-чан. Я сбежал от них. — И внутри Ишигами все рушится. — Ген?.. — Он до безумия хочет не спать, верить. В голову закрадываются мысли о том, что он спятил и он хочет ущипнуть себя, но боится возвращаться в реальность. Если он спятил, это явно пошло ему на пользу. Вторая ладонь ложится на щеку, нежно вытирая дорожки слез. Руки Сенку перехватывают чужие запястья и Ген смотрит напуганно. Думает — перешёл черту, но Сенку стирает их в прах. Отводит от себя чужие руки и обнимает резко и крепко, словно боясь выпустить, боясь, что Ген пропадёт, что Ген — лишь видение, что сейчас он исчезнет. Боясь проснуться в мире, где Асагири все еще нет. Прижимает к себе такого родного и желанного. Того, кого, как он думал, потерял навсегда. Того, с кем даже не смог попрощаться. Ген обнимает в ответ и утыкается носом в шею, а Ишигами всем телом дрожит, необычайно худой и сильнее обычного бледный. — Это я, Сенку-чан. Это я. Он еле ходил и еле стоял. Было непонятно, что он пережил в Империи Силы, а он лишь отшучивался и переводил тему, будто это не важно. У них и без него вполне хватало забот. Хаори наверняка скрывала многочисленные ушибы и ссадины. Рядом с ним беспрестанно крутилась Кохаку. Была невероятно навязчивой, не замолкала ни на секунду. Хром и Магма сторонились воскресшего, шугались и шарахались от него, как от огня. Виной тому было гложущее, неописуемое чувство, засевшее глубоко в груди: они бросили его там, уверенные, что он мёртв, даже не проверив, как он, хотя когда они оставили его, Ген был не более, чем без сознания. Трусы. Сбежали. Ген не держал зла, понимал все и подмечал детали. Хрому было бы куда легче, если бы Асагири ругался и кричал, если бы менталист просто возненавидел его. Но, черт возьми, это же Асагири. И он не просто понимал людей - он их чувствовал. Обычно это было не сложно, а с этими двумя - и вовсе ничего не стоило. И он отпустил ситуацию ещё тогда, а сейчас попросту стал человеком-вниманием. Прощупывал почву. Перенимал изменения. Он быстро заметил, как сильно изменился Сенку. Молчаливый и апатичный, он всегда был в поле зрения, но никогда не был достаточно близко. С момента их встречи им не удавалось завести разговор дольше пяти минут: Гена то и дело окружала толпа. Избитый и раненый, приползший назад кое-как, одолевший огромное расстояние с травмами уже во второй раз, он собрал вокруг себя толпы восхищающихся поклонниц и людей, искренне сочувствующих ему. Жалость можно было использовать в манипуляциях, но на самом деле, Ген ненавидел это чувство всей душой. Держался. Пройти сквозь лес избитым — его любимое испытание, он не понимал, какого черта с ним и почему уже во второй раз. Неужели вселенной показалось мало?.. Он уверил Сенку, что не раскололся, что Цукаса не понял, что он предатель, не узнал, что Ишигами жив. И сразу подметил одну странную деталь: учёному было абсолютно все равно на собственное будущее. Не было блеска в глазах. Не было прежней тяги к науке. То был не Сенку. То был кто-то убитый, занявший его место наглым образом, притворявшийся и скрывавшийся за внешней оболочкой. По рассказам Кохаку, раньше было втрое хуже. И менталист слушал ее жалобы внимательно, делая из них только ему одному понятные выводы. Чем дольше она рассказывала, тем более виноватым и побитым выглядел Ген. Возможность поговорить выпала лишь три дня спустя. Спустя три дня, когда Кохаку, наконец, ушла, перестав обременять своим вечным присутствием. Когда Кохаку ушла, уступив пост гиперзаботы Сенку. Заставив его сидеть с Геном практически насильно. Ишигами этого хотел. Но и боялся он так же сильно. Зашел в комнату молча и пасмурно, молча возился со склянками и перебирал баночки, молча доставал из коробок бинты с листьями подорожника, то и дело поглядывая на больного, словно проверяя, не исчез ли он. Молча перебинтовывал и поил самодельными лекарствами. В прошлый раз, когда Ген оказался в подобной ситуации, научник говорил. Бормотал что-то себе под нос, раздавал команды. Да, теперь Ген был ранен меньше, боль не разливалась лавой по телу, лишь пульсировала, напоминая о себе при движениях. Теперь он мог говорить, да и неплохо двигался. Разве что тело под несколькими слоями одежды незаметно кровоточило. Тогда Сенку метался рядом обеспокоенный. Он и сейчас был сам не свой. Но другой. Сейчас рядом был не Сенку. Ген опять поймал себя на мысли, что это не тот человек. Чужая ладонь коснулась сиреневой гематомы на оголенном предплечье нежно и осторожно. Пальцы дошли до поросшего коростой, глубокого пореза. Ишигами нанёс слой непонятной мази. Холодной мази. И Ген невольно поежился. — Сенку-чан? — Потухшие рубиновые глаза встретились с измученными морскими. — Сенку-чан… Ты в порядке? — Да. Я рад, что ты жив. — Сенку-чан… Что было, пока меня не было? - Он мазнул по предплечью еще раз, кинув внимательный, обеспокоенный взгляд, замерев всего на пару секунд, прежде чем ответить. — Изобретал лекарства и предметы быта по мелочи. — Ген приподнялся на локтях, закрывая глаза от неприятной тупой боли, прокатившейся шаром по всему телу. — Лучше ляг назад, менталист. — Скажи мне… Есть ли способ вернуть тебя? — Ишигами поднял глаза удивленно. Во взгляде — всего на секунду — мелькнул интерес. — Кохаку рассказала мне, что мою «смерть» ты переживал тяжело, но я жив, Сенку-чан. Я вернулся. А ты где? — Информация проходила туго, через слой непонятного шока, смешанного в кровавом месиве с остатками боли и нелогичного страха. — Со мной все в порядке. Понятия не имею, что наплела тебе Кохаку. Они здесь любят преувеличивать. — Взгляд в пол, он судорожно закручивал колпачок от деревянной баночки с кремом, но Ген не хотел сводить диалог на «нет». — Ты не Сенку-чан. — Ухмылка. Впервые за долгое время, если верить рассказам Кохаку. На секунду, всего на секунду он показался прежним. Ген отметил проблеск жизни в Ишигами, как собственную маленькую победу. Безумно хотелось, чтобы таких побед было больше. Такая новая любимая игра. — Бред… Ну и кто я? — Вот уж не знаю… Сенку-чан был любопытным, обожал науку, пропускал все через призму забавного скептицизма и прятал эмоции так, что было крайне интересно их разгадывать… Хотя да… В этом ты прежний. А в остальном - ты вовсе не Сенку-чан. — Как всегда внимателен и проницателен. Ишигами вновь нужно привыкать ко всевидящему Асагири — способность читать людей никогда не переставала поражать. Ген продолжал, увлекая смотреть на себя, смотреть в глаза, чтоб информация доходила комплексно, чтобы нельзя было не ответить, откреститься и промолчать. — Сенку-чан чувствовал, чувствовал больше, чем ему хотелось бы. Был открыт и справедлив… Почти всегда. Ты же… Не уверен, что ты вообще чувствуешь что-либо, кроме апатии. Про то, что ты был, как я выразился, «открыт» - люди уже забыли и, дружочек, ты сейчас крайне несправедлив… К себе же. Наблюдать за таким Сенку-чаном ничуть не волнительно. — Вторая улыбка за последние десять минут. Что это? Дурацкая манипуляция? Ген пытался подколоть, преподносил всё это забавным. Он ведь тоже скрывал эмоции. Но не так, чтобы слишком. Быть может, если бы его прямо спросили, он напрямую заявил бы, насколько то, что происходит сейчас, его беспокоит. Но Сенку не отводил взгляд и это была вторая улыбка за два с половиной месяца. — С чего ты взял, что я тогда что-то чувствовал? — Не-а. Обмануть пытайся кого другого. - Он запрокинул голову назад, устав придерживать себя, все еще чувствуя мерно пульсирующую боль, даже не понимая от какой именно раны. Вздохнул. Почувствовал чье-то обеспокоенное прикосновение. - Магма вон всегда свободен, ему лапшу на уши навесить сможешь даже ты… - И голову на бок. Так по-родному… - Как мне вернуть тебя, Сенку-чан? — Он лёг назад, не сдерживая напряжения в измученном теле. Лёг, не спуская взгляда с ученого ни на секунду. Улавливая и анализируя вновь и вновь. — Что мне сделать? — Но слушать легче, чем отвечать. Он впервые не знал, что сказать. Понятия не имел, как рассказать о причине своего поведения, не оттолкнув раз и навсегда. Он был действительно счастлив возвращению Гена. Невозможно счастлив. И все ещё боялся потерять его вновь. Не выпускал из поля зрения, был рад просто тому, что менталист все-таки выжил. Он просто боялся чудом опять, туда, в несколько дней назад, в эту густую черноту перед глазами. Лишь бы не галлюцинация, а так. Он был готов защищать его. Сам не знал, как. Ему было все равно на Укё и Цукасу. Было все равно, знают ли они о том, что он жив. Имело значение только то, что Ген выжил. Сбежал, лежит тут сейчас. Больной и покалеченный, но живой. Его голос заставлял задыхаться. Его прикосновения вызывали рой мурашек по всему телу. И каждый раз он думал о том, что это, казалось бы, клише, все же оправдывало себя. Каждый раз спрашивал себя с каких пор, но сейчас это уже не имело значения. Он чувствовал то же, что было описано в дешёвых романах, которых он искренне презирал, и это даже не забавляло. Впрочем, собственные чувства уже не заботили, мусолить эту тему внутри себя стало невыносимо. Он просто благодарил весь мир за то, что Асагири сейчас здесь. И все ещё видел в кошмарах, как Хёга убивает его. Пронзает копьем. И каждый вечер его ловили панические атаки, оставляя наедине с бессонницей и мигренями. Он все ещё боялся, что спятил. Боялся, что Ген все же умер. И, честно, он действительно приходил в себя понемногу. Медленно, но верно. Уже ставшие привычными боль и тоска понемногу уходили из груди, как ушло и вечное непринятие с раздражением. Он возвращался к жизни, но слишком медленно. Раны затягивались, когда он видел перед собой живого, функционирующего менталиста. Пусть только попробует пропасть опять. Он тяжело вздыхает, поднимает взгляд на больного и выдаёт первую пришедшую в голову фразу. — Не умирай больше. — Ген ухмыляется. Кохаку врывается не вовремя, как всегда. В помещение втесняется шум и суматоха. Уют и недосказанность выбегают в приоткрытую дверь. Львица говорит что-то про потерявшуюся Суйку и, что благодаря инциденту, она освободилась куда раньше, чем думала. Взгляды Гена и Сенку встречаются. Они оба — два сосуда для немого разочарования сейчас. Ген это видит. Сенку — лишь чувствует. Лисья ухмылка выбивает из колеи. Раны внутри затягиваются и он чувствует это сильно и резко. Кажется, он правда жив. Он правда жив и сейчас улыбается ему. Он рядом. Маленький лис. И Кохаку впервые за два месяца замечает улыбку на лице Ишигами. Ошеломлённо застывает, замолкает на полуслове. Заставляет задуматься над наступившей тишиной и очередной раз рушит идиллию. Ген бросает на неё немного раздражённый взгляд. Научник кидает что-то про антибиотики и скрывается за дверью. В этот день его вновь стала завлекать работа. Мало помалу он возвращался в строй. С Геном он возвращался в строй. Ещё ничто не разбивало его так, как разбила смерть менталиста. Слишком глубокая рана. Рана, что заживала благодаря тёплой улыбке и чужой елейной интонации. Он увидел Гена сидящим под деревом ночью две недели спустя. С тех пор они толком не говорили. Вечно окружённые людьми, вечно в толпе, в центре внимания. Однако то, что Сенку постепенно приходил в себя было видно кому угодно. Возродившаяся любовь к науке помогала и радовала. Он вновь стал пропадать в лаборатории. Вновь отдался физике и химии, вернулся к старым друзьям — пробиркам и формулам. Уже не потому что так просто надо, а соответственно - с разницей в эффективности. Потонул в работе и снова ощутил на себе жажду нового. Вспомнить, доказать, изобрести. Пока не так сильно, как раньше, но все же достаточно близко. Он был рядом с Геном, наблюдал и перебинтовывал. Ген, надо сказать, уже давно пришёл в себя, но забота Сенку сбивала с ног и заставляла симулировать. Четыре дня назад он перестал притворяться смертельно больным, чем вызвал негодование, а затем и праведный гнев Кохаку. Его это забавляло, он хохотал, А Ишигами был доволен просто тем, что болтологу весело. Ген жив и с ним все хорошо. Наверное, можно перестать саморазрушаться. Они виделись часто, и Сенку был благодарен даже за пару минут, проведённых в компании менталиста. Ему честно казалось — быть ближе мерзко и затратно на время. Отвлекало бы. Он подошел ближе. Молча сел рядом. Земля отдавала холодом, присутствие Гена возвращало теплом. Обдувало приятным ветром. Болтолог, недолго думая, облокотился на чужое тело, прильнул головой к плечу. В груди обдало теплом, Сенку имитировал статую. Чувствовал чужое дыхание. Он действительно жив. Это действительно он. Боялся спугнуть и был невольно доволен близостью менталиста. Мерзко? Отнюдь. Этот лис опять перевернул все с ног на голову. — Тебе ведь не тяжело, Сенку-чан? — Естественно, он знал ответ заранее. Ему не нужно было ждать, что скажет собеседник. У них изначально все было не как у людей. Между ними всегда все было томно, странно и по-своему. Ген задавал риторические вопросы и предугадывал никому не нужные ответы. Говорил, пока позволяли. Пока Сенку не пришёл в норму, пока не стал заставлять работать и пока не стал проводить в лаборатории все своё время. Пока не стал прежним до конца, можно было и нужно было пользоваться. Вытаскивать информацию. Потому что пока что он был более открыт. Пока он был более раним и терпелив, хоть и сам не подозревал об этом. — Скажи, сколько времени тебе нужно было бы, чтобы прийти в норму, если бы я правда погиб? — Не знаю. - Ужасная мысль. Болезненная. И он так же болезненно сморщился. — Скажи, Сенку-чан… Как давно ты меня любишь? — Научник замер. Что? Вопрос, дошедший до него спустя три секунды. Он онемел, пока сказанное, словно на испорченной пластинке, прокручивалось в голове снова и снова. Сердце гулко застучало по рёбрам, внутри все перевернулось, и с головой накрыл иррациональный страх. Любит? Это конец. Сенку это слово ещё не использовалось. Все же любовь? Все же любит его? Какое же мерзкое слово… Он оттолкнул его? Усмехнулся и стал пытаться выкручиваться, словно забыл с кем имеет дело. С болтологом это было глупо и необязательно. Нелогично и антинаучно. Защитная реакция такая? А кто-нибудь сможет спасти его?.. — Люблю? А ты не слишком много на себя берёшь, менталист? — Слова расходились с действиями, но Гена подкупало, что он слышал голос прежнего Сенку. Резкого, немного нахального и грубого. В тоже время рассудительного и уверенного. Всего на одну фразу, но лучше, чем ничего. — Ммм… «Менталист». Ты правильно подметил. — Елейная интонация. Он поднял голову с чужого плеча с широкой улыбкой. Это было его поле боя. Юркнул вперёд, оказавшись прямо напротив Сенку быстро. Непредсказуемо. — Я задал вопрос и жду правдивого ответа. — Улыбка на лице расплывалась уже не просто хитрая или лисья, но новая: улыбка предвкушения. Сенку смотрел поражённо, но умудрялся выглядеть при этом важно и надменно — почти как раньше. Смотрел и молчал. — Хм… Хочешь молчать — молчи, Сенку-чан. Тогда я пойду. — Типичная манипуляция и как всегда работает прекрасно. Болтолог разворачивается медленно, зная, что его должны остановить. И его останавливают. Подавшись корпусом вперёд, Сенку хватает менталиста за предплечье. Разворачивает. — Ну и куда ты? — Ты все равно молчишь. Пойду спать, поздно уже. — Маска номер пять. Холодность и ничем не прикрытые манипуляции. — Я не считал, менталист. Я понял, что где-то ошибся только после твоей «смерти». — Маска спадает, потому что теперь Ген вновь видит перед собой почти прежнего Сенку. В синих глазах загорается интерес. — Скучал по мне?) — Я сейчас сам уйду, идиот. Я за это время мог уже три раствора смешать. - Пальцы отпускают ткань чужого хаори. Вот оно - его недовольство. — Уу… Сенку-чан почти жив. — Сенку закатывает глаза и усмехается. Звёзды красят небо в чёрный. Почему-то ему легко сейчас. Почему-то огромный валун упал с души. Ген не отдалился, вон он — сидит напротив и веселится. Забавляется. — Обещаю, Сенку-чан: в следующий раз я умру не скоро. — Голос тихий. Приятный как всегда. Он кладёт ладонь на левую щеку научника, как в тот день, когда только вернулся, приближается и оставляет невесомый поцелуй на правой. Сенку ошарашен. Ген доволен. Встаёт, улыбаясь невероятной и искренней улыбкой. — А сейчас я хочу пойти спать. Спокойной ночи, Сенку-чан. — И уходит, оставляя его пораженного. Его наедине с мыслями и тишиной ночи. Он вылечится окончательно спустя еще три долгих, и в то же время так молниеносно пролетевших недели. Снова прошлый. Сосредоточенный на работе и не принимающий чувства до конца. Не желающий вникать в лишние подробности. Снова болтолог маячит перед глазами, отвлекая от работы. Снова пробирки и химикаты. Он помирился с Суйкой и его глаза вновь горели бешеным красным пламенем. Он снова был собой. Он больше не тонул в омуте собственных чувств. Его вытащил Ген. Постепенно. Сначала разговорами, потом поцелуем в щеку. Затем, когда прижался губами к чужим, неловко цепляясь пальцами за чужую шею. От кошмаров его излечил Асагири. Вылечил своей проницательностью. Тем, что был живым и был рядом. И Сенку опять функционировал. Опять жил. Чертил чертежи и рассказывал принципы действия непонятных механизмов, опять смеялся с Кохаку и над Кохаку. Опять придумывал планы и продумывал стратегии. Им не нужны были постоянные признания в любви, они не обязаны были держать друг друга рядом беспрестанно, словно любимый сувенир, но все же они действительно любили друг друга. Сенку ворчал, когда Ген отвлекал, и скрывал, что был вовсе не против, однако заткнуть научника поцелуем было ужасно легким выходом из ситуации и отличным компромиссом. Сенку боялся потерять менталиста. Но теперь он боялся ещё кое-чего. Теперь он безумно боялся потерять себя вместе с ним. Ведь не вернись Асагири… И Сенку зачах бы один. Нелогично и антинаучно. Зато будет ценить болтолога как никогда. Зато будет знать цену себе и своему характеру. Он больше никому и ничему не даст сломать его. Он больше никому и ничему не позволит отобрать у него менталиста. Его менталиста. Его лиса. Человека, кардинально изменившего его и заставившего его столько узнать и столько пережить… Ты только не умирай больше… Потому что и спасению необходимо свое спасение.