Овсянку лопать надо. С молоком

      Вы думаете, раз есть ребенок, то и счастья в семье прибавится? «Дети — цветы жизни!» — постоянно насилует его мозг Темари.              Гаара и рад согласиться, вот только быть заложником у своего шального годовалого ребенка он не намерен. Этот… мелкий выделывает такие страшные вещи, что порой хочется просто закопаться в собственный Песчаный Гроб. Причем, на вечное хранение своего уставшего бренного тела.              Нет, естественно, он обожает Наоки (к счастью, имя они выбрали с Сакурой без ссор и скандалов). Но это не отменяет того печального факта, что Гааре приходится адски нелегко. Особенно если ты сам выбрал путь «одомашнивания».              Как так вышло? Ну, он приехал по делам в Коноху (Какаши, предусмотрительный такой, позвал — решать давно назревший демографический вопрос), а уехать смог только через… девять месяцев — и то лишь потому, что нужно было забрать из дома вещи. И деньги у Канкуро позаимствовать.              Тот, конечно, очень «обрадовался» и даже не преминул заметить, что Гаара «подкаблучник», но знаете что? Если бы он и был «под каблуком», то расположился бы там очень вольготно: у Харуно Сакуры вся обувь отстаёт от земли минимум метра на… ла-адно, сантиметров на десять.              А если совсем серьезно, он встретил Сакуру в теплицах. Помнится, тогда они разговорились о возможном расширении строительства больниц. Гаара даже вызвался спонсором новой медицинской лаборатории, о которой — он знал — так мечтала девушка.              Договорились до того, что надо бы, конечно, восстанавливать довоенный уровень населения, чем, собственно, тут же и занялись.              «Фу», — сказала бы Темари.              «Горжусь!» — прокомментировал бы Канкуро, смахивая ничтожную слезинку с накрашенной щеки.              А потом они вместе с Сакурой дерево посадили — ну и ребенка заодно. Сделали. Что там должен каждый уважающий себя мужчина? Построить дом, посадить дерево, вырастить сына?              Так вот — сын имеется. Решили, что называется, демографическую проблему.              — Са… Сакура, он… что мне делать?! — сейчас же перепуганный Гаара бестолково крутит в руках маленький пищащий комочек, отчего тот, завернутый в многочисленные пеленки-распашонки, только сильнее орать начинает. Горластый.              — Каша в холодильнике! — вопит из прихожей Сакура, в срочном порядке накидывая себе на плечи мужскую куртку, — Госпиталь не ждет.              Так и хочется умоляюще крикнуть: «Не уходи! Не бросай меня с этим… этим… с этим прожорливым монстриком!»,, но Харуно уже хлопает дверью, оставляя навьюченного подгузниками мужа один на один с ухмыляющимся ему дитем. И страхом отцовства.              И не смейтесь! Наоки помимо прочих своих «феноменальных способностей» еще тот засранец — в прямом смысле этого слова.              — Да пролезай ты уже своими ножками в нужные дырки, а! — несчастный отец буквально впихивает мельтешащие конечности своего горячо любимого, но такого бестолкового сына в специальные прорези для ног, чему Наоки ужасно противится.              Он вообще предпочитает прыгать голожопым по всей квартире. Ну, прыгать — это Гаара, конечно, загнул: Наоки только ходить-то научился. Другое дело — доставлять папочке кучу проблем: это солнце еще в утробе матери дрыгало всем чем можно, отбивая ладонь Гаары, приложенную к беременному животику Сакуры, куда подальше. Собственно, брыкаться и орать — два любимых занятия Наоки. А еще — блевать, то бишь выражать всем своим детским личиком самое что ни на есть недовольство и негодование, стоит только ложку с кашей поднести, а потом еще и имитировать тошноту.              Юный симулянт, блин.              Гааре, если честно, не хотелось думать, что Наоки «весь в отца». Обычно мужчины прямо восторгаются, когда им такое говорят. Но не Казекаге: этот бесенок с ног до головы — Харуно. И бьет он своими кулачками так же убийственно точно.              К счастью, Гаара это не на себе проверял: «грушей для битья» у Наоки являлся «Налута-а», которого обожали по полной программе. И это увлечение сына мужчина еще мог понять: сам в детстве…              — Я разогреваю кашу, — звучит поистине угрожающе. Даже сам Гаара пугается своего грозного тона — в последний раз он так говорил лет десять назад.              Но Наоки хоть бы хны: ерзает на табуретке, дожидаясь редкостной, по его мнению, гадости — а именно овсянки.              — Ты сильным быть хочешь? — Наоки отчаянно кивает. Кажется, пока этот неугомонный товарищ ничего не подозревает, и Гаара, окрыленный своим успехом, с громким стуком ставит кастрюлю на плиту (лишь бы не убить конфорки напрочь, а то потом убивать уже будет Сакура — и непременно его).              — А маму будешь защищать? — Гаара чуть не хохочет, замечая, как Наоки аж сам ложку берет. И даже требует разогретой каши — целую тарелку! Смекнул парень, что овсянку лопать надо.              А вот теперь уже Гаара не в настроении. Ревнует — совсем уже с катушек съехал с этими пеленками. А в окне кухни, как назло, появляется макушка Харуно Сакуры — никак из больницы сбежала, лишь бы своего ненаглядного увидеть:              — Защитник мой! — еще и тискает этого удачливого засранца, перевешиваясь через подоконник. Обнимает крепко, а сама смотрит на пережарившего всю овсянку мужа, который стоит у плиты, заметно насупившись.              — А тебе — выговор!              — Мама-а, я тебя люблю, — а Наоки еще и хитрец: ластится к женской груди, хотя — Гаара аж кипит от злости — уже давно прекратил «сосать титю».              Но мужчина всё же находит силы на ответную «издевку»:              — Давай лучше молока в кашу добавим, — тянет и делает многозначительную паузу. Эффект достигнут: Харуно — ой, Собаку но — заливается стеснительным румянцем. Бурчит что-то себе под нос, а потом выдаёт решительное:              — Знаешь, Наоки… твой папа и без молока недельку как-нибудь поживет.