Отчаяннее прочих

      Страх потери. В нем все дело. Говорят, что лишь те воины, которые истинно страшатся за жизнь того, кто им дорог, способны биться отчаяннее всех прочих.        Арагорн не знал, были то отголоски страха, или же последние видения бьющегося в агонии сознания, но он слышал голос Арвен. Перемежающийся то с шумом горько пахнущих вод Андуина, то со стуком копыт его верного коня. Голос манил его, но отчего-то звучал чуждо, как из глубины, становясь похожим на хриплые изенгардские горны. И отчего-то на душе становилось не мягко, как раньше, а тревожно и тягостно. Нет, то определенно были лишь фантазии его помутненного рассудка.        Как бы то ни было, но Арагорн выжил. Будто по воле случая, сам собой. То был первый раз, когда он не боролся за собственную жизнь. Ее будто насильно втиснули обратно в его изнеможденное тело, заставив задыхаться от иссушенного солнцем воздуха и стонать от разъеденных солью ран. Поначалу он не чувствовал ничего, кроме тяжелого мускусного запаха лошади и ветра, жестоко хлеставшего лицо. Сознание начало возвращаться к нему много позже, окончательно вернувшись тогда, когда Арагорн не по своей воле угодил в объятия друга.        — Глазам своим не верю, живучий, сукин сын! — грохотал Гимли. Несмотря на малый рост, силы в гномьих руках было немерено, а желания объять воскресшего из мертвых товарища — еще больше. Добродушный, неуклюжий, гном безжалостно давил на раны — черт с ним, сейчас ничто не омрачит радости от встречи со старым другом.        — Ты опоздал.        После колючих лап Гимли, речи Леголаса казались шелковым бальзамом, мягко текущим под одежды. Окинув его бессловесным взглядом, эльф подставил страннику плечо, но в ответ получил лишь улыбку. Стоит на ногах, пусть шатко, но стоит, а значит ни за что не примет чужой жалости — не велит текущая в жилах кровь великих предков. Смиренно вздохнув, Леголас вложил свою ладонь в ладонь странника, и в его руке слабо сверкнул кулон Эвенстар, утерянный во время битвы.        — Тебе нужно отдохнуть и перевязать раны, — окинув его быстрым взглядом, изрек Теоден.        — Но мой король, армия урук-хай близко. Нужно готовить крепость к обороне!        — Умерь свой пыл, Арагорн, — прикрикнул король. — От тебя будет много больше пользы, если ты вступишь в битву набравшись сил. И не спорь, сын мой. Горячее безрассудство не принесло чести еще ни одному воину. Эовин сопроводит тебя в покои.        А затем, смягчившись, добавил:        — Я рад, что ты вернулся.       Племянница короля молча вела Арагорна закоулками крепи, страшась заговорить только потому, что за ними неотрывно, будто тень, следовал Леголас. Едва они подошли к дверям небольшой комнаты, Эовин откланялась и покинула их, так и не вымолвив ни слова. Оказаться в уютном мерцании свечных огарков, вдали от теряющих рассудок людей, казалось благодатью. Несбыточным сном.        — Я думал, что ты погиб.        — Я сам до сих пор не уверен, что жив.        — Я уверен.        Леголас опустился на краешек кровати и поставил на колени чарку с водой. Арагорн присел рядом. Если прислушаться — можно было услышать, как трещала свеча и скреблась в застенках мышь. А запах был тяжелый, пыльный, дубовый. Ясно, что в эту комнату уже очень давно никто не заходил.        — Позволишь?        Если посмотреть чуть вниз, то можно было увидеть, как белые пальцы лучника пряжка за пряжкой расстегивали его грязные одежды, высвобождая изукрашенное белыми и багряными разводами тело. Каждое движение выверено — не дрожал и мускул, так что невозможно даже заподозрить, что за мысли вились у него в голове. Затем эльф потянулся к его рукам, чтобы снять кожаные наручи, и как бы невзначай бросил взгляд на серебряную цепочку, небрежно торчащую сквозь пальцы. В кулаке странника все еще был зажат свет Вечерней звезды, словно позабытый там случайно. Немедля сокрыв глаза, то ли полагая, что странник ничего не заметил, то ли нарочно играя с ним в эту хитрую игру, Леголас смочил в чарке лоскут ткани и омыл плечо Арагорна. По телу стыдливо прошлись мурашки, принося с собой какое-то давно утерянное чувство.        — Еще во времена первой эпохи владыки отправляли биться в первых рядах тех воинов, чье сердце уже кому-то принадлежало, — вдруг заговорил эльф.        — Отчего?        — Страх потери. В нем все дело.       — Я все еще не понимаю.        — Считалось, лишь те воины, которые истинно страшатся за жизнь того, кто им дорог, способны биться отчаяннее всех прочих.        Вопреки тому, что голос Леголаса был тронут печалью, его пальцы продолжали исправно оглаживать раны, играя в догонялки с шустрыми струйками воды, сбегающим с плеч по ключицам, груди и животу.        — Тебе доводилось тогда биться в первых рядах, Леголас? — вопросил Арагорн, много позже поняв, что не стоило тревожить сердце лучника глупыми расспросами.        — О, да. Я провел много битв, встречая грудью копья и стрелы врагов.        — Отчего же вы не вместе теперь?        Леголас поднял на странника глаза и искристо улыбнулся. Похоже, его забавлял тот факт, что Арагорну не было никакого интереса до сражений, а только лишь до дел сердечных.        — Я отпустил ее. Не хватило воли духа любить кого-то столь долгие века без ответа. Ныне от нее не осталось ничего, кроме добрых воспоминаний.        — Ты поступил великодушно, Лас, — Арагорн тепло потрепал по плечу товарища. В груди ласковым зверем ютилась мысль, что сердце эльфа не кровоточит старыми ранами. — Не должно сердцу хранить далекий образ, раз он не приносит больше утешения. Мне знакомо это чувство.        Сказал он и тут же осекся, немедля пожалев, что произнес это вслух. То был первый раз, когда мысли о тягости хранения обета Арвен обратились в речи. Но было уже поздно. Эльфийский взор стал острым, как копье, а губы напряглись, подобно тетиве лука. Леголас неспешно продолжал омовение, но сам весь — будто готов был биться насмерть.        — Ты тоже отпустил? — спросил он.        — Я не знаю, Лас, — Арагорн сжал кулон в руке, но серебро обожгло кожу, словно проклятое. — Я предал жертву Арвен, оставив в сердце лишь воспоминания. Да и те осквернил мыслями о другом.        — Жертву, — повторил Леголас, и меж его бровей легла тень. — Несмертную жизнь за любовь, — еле слышно молвил он.        Арагорн молча кивнул и принял чарку из рук эльфа, отставляя ее к изголовью.        — Я не вправе отбирать ее жизнь даже во имя благородной цели, — странник тяжко поднялся и накинул на плечи роханскую холщовую рубаху.        — Но то был ее выбор! — воскликнул Леголас.        — Я знаю, Леголас. А мой выбор таков, — Арагорн застегнул последнюю запонку и спрятал Эвенстар в одеждах. Впервые свет Вечерней звезды не покоился у странника на груди, не грел данным обетом, зато и не тянул к земле подобно камню, привязанному к шее. Эльф промолчал, не зная, чем оспорить его слова.        — А мою?        Арагорн поднял взор на товарища, так и не закончив с одеждами.        — Ты бы принял мою жизнь? — горячо вопросил Леголас.        Странник в думах сокрыл глаза, а затем снова обратил их к эльфу, не намерен показывать сомнений.        — Твоя жизнь принадлежит лишь тебе, Леголас, — со вздохом произнес он. — Не спеши вверить ее в чьи-то руки, единожды потеряв, обрести будет уже сложнее.        — И то верно, — эльф вытянулся в полный рост, словно перед ним стоял не друг — король, справедливый, но беспощадный. — Теперь прошу меня извинить.        С этими словами он бесшумно и быстро покинул покои, оставляя Арагорна наедине с тихой песнью свечных огарков. Странник вздохнул, оправляя с лица налипшие пряди волос.  Ни к чему ему была эльфийская жизнь. Достаточно было лишь сердца.               Дождь вымочил их до нитки. Словно вторя их неутешительному року, даже стихия была против, отнимая силы у и без того истощенных воинов. Арагорн стоял у самых бойниц, битый час глядя во тьму, так, что уже болели глаза. Если бы он глядел на море, то принял бы этот черный вал за набегающую волну. Однако то была не вода, а полчище орков, в несколько раз превосходящее их собственное. Ежели и суждено сегодня кому-то выжить, то только лишь чудом.        Средь сплошной стали шлемов, неподалеку у стены, виднелся светлый стан Леголаса. Тот стоял, не смея шелохнуться, выставляя незащищенную кольчугой грудь под орудия врагов. С самого утра из головы все никак не шли его слова. Видя его острый взор и непоколебимую уверенность во всем теле, хотелось знать, есть ли на этой земле тот, за кого он готов отчаянно сражаться? Заставляет ли его страх потери как безумного биться за жизнь? Знать наверняка невозможно. Однако острый взор следопыта все же был способен узреть то, что обыкновенно скрыто от человеческих глаз. Лицо Леголаса боле не искрилось предвкушением скорой победы. Эльфа убить куда сложнее, чем человека, однако даже он, кажется, не питал иллюзий относительно сегодняшней ночи. Не так Арагорн мечтал закончить собственную жизнь. Не здесь и не сейчас. Еще столько нечисти скрывалось в тенях белых гор, множась и растекаясь как скверна, а он останется лежать на развалинах крепи, пачкая кровью орочий клинок. К дьяволу. Его путь пока еще не был окончен.        Лишь на мгновение Леголас отвел свой взор от равнины, ища рядом взор странника, и этого хватило, чтобы ясно ощутить липкую горечь во рту. А грудь, как меха в горной печи, вбирала воздух, но его все равно было мало.        — Man na sen, Legolas? (Что это, Леголас?) — одними губами молвил Арагорн.        — Achas e gûr. (Страх потери.)       Внутри что-то екнуло. Странник сделал глубокий вдох, крепче сжимая теплую рукоять меча. В груди множилась черная ненависть к орочей мрази, тянущей руки к стенам оплота, укрывавшего воинов, женщин и детей. Он будет сражаться до тех пор, пока последний стальной шлем не ударится оземь, падая с головы бравого роханского воина. До тех пор, пока поодаль виднеется ладный стан эльфа. А коли перестанет виднеться — станет сражаться еще отчаяннее, чтобы отомстить за обе отнятые жизни.        Начало битвы ознаменовал обреченный свист стрелы, выпущенный из лука Халдира. Ей вторили сотни сестер. Но лишь одна средь них пела иначе, и эта песнь звучала в ушах Арагорна, успокоившись лишь тогда, когда стрела достигла цели. Воздух пронзил лязг сотен клинков, но лишь один клинок звенел по-другому: тот, что был выкован древними мастерами Лихолесья. Сотни криков бравых воинов эхом замолкали в стенах крепи, но сердце страшилось услышать один единственный крик. И не болели, не кровоточили раны, лишь те, что на сердце, впервые скованном истинным страхом потери.               Арагорн обходил полуразрушенные стены Хельмовой Пади, наблюдая бурые тени, скрывающиеся от едва восходящего за горами солнца. Вокруг все стихло. Битва была окончена, и все люди разом исчезли, схоронившись за дубовыми дверями крепи, чтобы пересчитать погибших и восстановить силы. Воздух пах железом и мокрым камнем, что был теперь на много рангар вглубь пропитан кровью. Странник не видел ни единого знакомого лица с того самого момента, как горизонт осветило сияние посоха Митрандира, и орочье войско бросилось от него врассыпную, как от огня. Не видел ни среди живых, ни среди мертвых, но отчего-то не становилось спокойнее. Арагорн привык видеть обломки людских обиталищ, и сердце уже не ныло при виде разрушенных стен некогда величественного города. То было иное чувство. Чувство глухой тоски, будто отняли то, чем ты никогда не обладал.       Внезапно из-за валуна показалась еще одна фигура — ладный стан, знакомый Арагорну ближе тысяч прочих. Эльф заложил яркий клинок в ножны, будто только окончил битву, и поднял усталый взор на странника.        — Леголас!        Они бросились друг к другу одновременно, очутившись столь близко, что их дыхание перемешалось. Арагорн обхватил руками плечи эльфа и склонил голову, касаясь его лба.        — Элессар.        Руки Леголаса мятежно блуждали по его одеждам, куда ближе, чем то было дозволено любому прочему, и тревога отступала, шипя, пряталась в тенях, как пряталась от света нечисть в подземельях.        — Идем, друг мой, — тихо молвил Арагорн и увлек за собой эльфа. Они поднялись на самый верх оборонной стены, карабкаясь по каменным лестницам, высеченным прямо в скале, и уселись на обломках бойницы, плечо к плечу. Куда хватало глаз, простиралась долина, обрамленная с запада, как драгоценность в оправу, черной полосой леса Фангорн. Из-за крон могучих деревьев и зеленых верхушек сопок уже совсем показалось солнце, едва светящее сквозь густую мглу. В день после битвы никогда не бывает ясной погоды: пыль стоит колом аж до самых небес и мешает пробиться свету. Леголас устало оперся спиной о камни, устремляя взор вдаль. Арагорн, поддавшись неведомому зову, уронил голову ему на плечо. Эльф немедля объял его, укрывая от холода векового камня. Его пальцы невесомо, подобно морскому бризу, смахивали крошки сухой листвы с волос и одежд Арагорна. Страннику было спокойно. Впервые за долгие месяцы. Может быть, годы. Сквозь белые ладони лучника текли давно позабытые ласки, которые приносили утешение, усыпляли. Они оба сидели и полной грудью вдыхали густой воздух равнины, принимая каждый глоток его как дар, который был заслуженно отвоеван минувшей ночью. Странник пообещал себе, что сохранит эти мгновения в памяти, ибо не скоро еще предстоит им обоим праздно греться в лучах восходящего светила. Впереди еще долгая, долгая дорога.               На привале у Дунхарроу Арагорну вновь приходит во сне Арвен. Сон мучает его, не отпускает до последнего. Всему виной это место, не иначе. Эомер предупреждал, что горы эти прокляты. Кому слышится зов мертвечинный, кто теряет рассудок от видений.        Странник видел, как жизнь оставляла Арвен, а потусторонний голос из теней все шептал: «ты тому виной, только ты…». Девушка лежала без памяти на своем ложе, а тени вились над ней, угрожая, нависая. Арагорн было метнулся к ней, но невиданный ужас сковал его тело, а зажившие раны вновь открылись, истекая смрадной жижей. «Ты всему виной, ты… ты…». Грудь сдавило, будто валуном, когда странник вдруг очнулся, жадно хватая губами воздух.        — Арагорн.        Чья-то фигура показалась из-за завесы, и у странника, едва отошедшего ото сна, сердце перевернулось во второй раз.        — Король Теоден зовет тебя.        То был Эомер. Не призрак, не мертвец. Сегодня была его очередь нести караул и охранять покой утомившихся с дороги всадников. Арагорн поднялся и вышел из палатки. Темнота — хоть глаз выколи, только полная, молочная луна стояла в зените. И тишина. Тишина, коей редко удается насладиться. Всадники спят, а ночная птица знай себе стрекочет, вторя песням летних цикад.        В палатке короля Теодена ожидал владыка Элронд. Сердце ухнуло вновь. Что привело владыку в столь поздний час в эти проклятые земли? Коли дурные вести, страннику нужно хотя бы пару минут, чтобы собраться с духом.        — Арвен умирает.        — Значит, сны были вещими.        — Сны?        — Скорее, ночные кошмары. Я видел, как Арвен поглощают тени, но ничем не мог ей помочь.        — Так ли ничем?        Владыка поднялся со своего места и медленно приблизился к Арагорну.        — Век эльфов Имладриса в этих краях окончен, Эстель. Две луны, как почти весь наш народ отбыл на кораблях в бессмертные земли. Тьма Саурона медленно отбирает силы Арвен, и если она не покинет Средиземье на следующем корабле, эта луна может стать для нее последней.        Догорающие факелы разостлали по лицу владыки глубокие тени, но Арагорн видел, что он испытывал. То была печаль, которую уже почти не освещала надежда. Ладонь странника на мгновение вновь опалило серебро, и он выступил вперед, держа перед собой свет Вечерней звезды. Увы, тот померк, и теперь ничем не отличался от безделушки, коими в избытке торговали люди с кораблей севера.       — Возьмите, — в отчаянии молвил он. Еще недавно казавшийся безумством, теперь этот шаг виделся страннику единственно верным. — Я не смею больше хранить дар вашей дочери, владыка. Я был слаб. Я предал ее, предал ее клятву, и боле не в праве отбирать ее жизнь.        Элронд медленно возвел взор на Арагорна, и странник приготовился принять на себя всю мощь гнева правителя речной долины. Однако буря миновала. Прошла стороной, так и не уронив ни капли. Лицо владыки поменялось лишь на миг, но глаза и на сей раз не обманули Арагорна: то была искра надежды. Иссякшей, но вновь загоревшейся, едва серебряный кулон лег в ладонь правителя.        — Я не смею даже молить о вашем прощении… — начал было Арагорн, но Элронд жестом остановил его горячие речи.        — Я принимаю твой выбор, сын Араторна, — молвил он. — Твой поступок далек от благородного, но он, бесспорно, честен. И я не держу на тебя зла. Ты только что спас жизнь моей дочери, и я не забуду этого.        Арагорн ступил на покрытую росой траву, и  полной грудью вобрал дух предгорья. И хоть ножны тяжелила сталь Андурила, он испытывал невероятную легкость. Веревка, что пленила его, перетерлась и порвалась, а валун, клонивший голову к земле, унесся в даль времен, оставляя внутри лишь память. Память о той, что когда-то была его  прекрасным видением, и им и останется, так и не обратившись явью.        — Что-то стряслось, Элессар? На тебе лица нет.        На подходе к палатке на его пути как тень появился Леголас. Он всегда оказывался рядом в часы душевных метаний. Тенью, голосом, мягкой рукой что вела лишь ему ведомой дорогой, но всегда выводила на свет. Странник лишь усмехнулся, продолжив путь. Без сомнения, эльф уже знал все его мысли. И даже если не ведал причин, то видел итог: в душе Арагорна и горечь, и мед, и сей эликсир ему, Леголасу, сегодня суждено испить до дна.        Они очутились в палатке, где мгновением ранее догорела и погасла свеча. На полу все еще были разбросаны постели Арагорна, где он метался от дурного сна. Но сон этот был так далек, словно и вовсе случился с ним в другой жизни. Сию минуту перед собой все заполонила явь. Живая, теплая, пахнущая духом Лихолесья и нектаром неувядающих полевых цветов.        Арагорн припал к губам Леголаса, словно к ручью, из которого жаждал напиться. И если это все — его тепло, ласки, голос — лишь блажь, морок, то что вообще есть истина? Нет, истинней того, что странник сейчас чувствовал, не было ничего. Эльфийская мантия пала на пол, став ложем для двух мятежных тел. Глаза уже совсем привыкли к темноте, и Арагорн узрел: разгоряченный от ласк, эльф был еще прекраснее, чем обыкновенно. Его туманные глаза и приоткрытые от сладкой истомы губы хотелось целовать вечно, а тело — оберегать, как самый драгоценный дар. Леголас отдавался ему так, словно эта ночь была последней, и завтра солнцу было суждено померкнуть. И даже если так, провести эти часы только лишь с ним — все, чего желал Арагорн. С каждым движением, что делало его ближе к желанному телу, горечь, которая заполняла душу странника, утекала, пока не исчезла без следа. Кто-то назвал бы Арагорна слепцом, безумцем — вздор. Он лишь сейчас прозрел, и не было на этом свете ничего правильнее объятий, которые дарил ему принц Лихолесья, отходя в чертоги сна.        Говорят, рассвет в белых горах и вовсе никогда не наступает. По приходе утра, мгла просто становится не такой густой, но солнца не видать. Однако этим утром светило вышло. Робко, чуть дыша, прогоняя вглубь ущелья потусторонний вездесущий шепот. Арагорн открыл глаза и тут же огляделся, сперва не поняв, где он находится, но тут же вспомнил, едва встретил взор лесного эльфа. Леголас сидел поодаль от постелей и поправлял одежды, сам недавно отошед ото сна.        — Леголас.        — Элессар.        Арагорн приподнялся с постелей, желая приблизиться к эльфу, но тот остановил его.        Меж бровей Леголаса лежала хорошо знакомая страннику тень: что-то тревожило эльфа, и от этого в его собственной душе стало неспокойно.        — Можешь не говорить, что все, что случилось между нами минувшей ночью, было лишь твоей нуждой. Я знаю это. Только молю, не говори!       Эльф отпрянул и утаил взор, дабы не выдать слабости.        — O mell Legolas! — Арагорн приблизился к эльфу. — Взгляни же на меня.        Странник развернул к себе его лицо, тронутое печалью.        — Неужели мои чувства к тебе укрылись от твоего зоркого взгляда?        Он оставил легкий поцелуй на губах эльфа, чтобы без остатка развеять его сомнения.        — Нет, мой король, — прошептал он. — Я лишь боялся, что этому никогда не суждено случиться. Я и сейчас знаю, что нам не предназначено быть вместе.        Арагорн только горько усмехнулся собственным думам.        — Я больше не обручен.        — Что? Что ты такое говоришь?        — Я больше не связан узами клятвы с Арвен Ундомиэль, — повторил он, глядя эльфу в глаза.        — Но как это возможно?        Грудь Леголаса вздымалась, словно его сердце вот-вот вырвется наружу.        — Я нарушил данное ей обещание верности, полюбив другого. Я полюбил тебя, Леголас, лишь боялся это увидеть.        Эльф, сконфуженный, отвел глаза, однако не смог удержать улыбки.        — Арвен отплывет в Валинор на ближайшем корабле вместе с Элрондом. Думаю, мы их больше никогда не увидим, — молвил Арагорн, еще не зная, как сильно он заблуждался.        — О, Элессар! — Леголас крепко объял его, гладя ладонями по спине, и эти объятия — все, что было нужно Арагорну, чтобы вновь увериться: сколь бы ни был долог их путь, его дух выдержит любые испытания.        Наскоро собравшись, трое всадников выступили на дорогу мертвых. Ее так звали недаром: помимо того, что путь этот был проложен нежитью, мертво здесь было все, даже земля. Не росли здесь деревья, не пели птицы. Даже травинка не пробивалась сквозь древние валуны, словно издохло все на много лар вперед. Удивительно, что вопреки всему, Арагорн чувствовал себя как никогда живым.               В тот день солнце сияло ярче, чем за все прошедшие годы вместе взятые, словно само небесное светило решило благословить своим светом белоснежные Гондорские стяги. Народ пировал и веселился. Веселья и шума было столько, сколько Арагорн не помнил во весь свой век. И винить в этом людей было невозможно, ведь впервые за многие годы гнета они полной грудью ощутили свободу. «Победа! Победа! Победа!», — лилось отовсюду. С площади, с узеньких переулков и широких дорог, из крошечных окошек и распахнутых дверей, голосами эльфов, людей, хоббитов и одного гнома. Казалось, сама природа вторила празднику пением птиц и журчанием чистых рек — не было в Минас Тирите ни одного существа, которое не радовалось новому дню и не прославляло короля. Так могло показаться на первый взгляд. В толпе, что собралась у ворот крепи, был один человек, который чувствовал себя удушливо на этом торжестве жизни.        Еще до того, как корона легла на его голову, Арагорн отмечал, что слышит рев могущественных горнов лишь вполовину, танцы лесных эльфов не вызывают у него улыбки, а развешанные на стенах крепости флаги не трогают его сердце. Но ни единым мускулом не смел он показать, что у него в думах. Все это Арагорн смутно ощущал еще до того, как Митрандир торжественно водрузил корону ему на голову. В тот же момент, как закаленная веками сталь коснулась его лба, все вокруг померкло и вовсе. Стройные ряды эльфов в длинных одеждах расступились, и вперед вышел Леголас, облаченный весь в белое. Великолепен в своем утонченном убранстве, он приблизился к Арагорну и вложил свои ладони в его.        — Элессар, прибыла Арвен.        Арагорн сперва не поверил собственным ушам. Сердце затрепыхалось внутри, но не от нежных чувств — от неизведанного, и в груди стало тяжко. Почти позабытый образ вновь вспыхнул и встал перед глазами, непрошеный, нежеланный.        — Но как?        — Она приплыла с запада, ослушавшись приказа Элронда. Пожелала лично присутствовать на твоей коронации.       Не будь Арагорн обескуражен внезапным известием, то сразу заметил бы, что взгляд Леголаса преисполнен тревогой. И еще чем-то таким, чего король не видел в его глазах со дня перед сражением на Хельмовой Пади — словно вот-вот предстоит биться насмерть.          — Я поприветствую ее, — Арагорн только сильнее сжал ладони эльфа.        Леголас одарил его печальной улыбкой и опустил голову в покорном жесте.        — Если что, я буду неподалеку.        Арвен стояла чуть в стороне от толпы, в сопровождении двух фрейлин, сперва не замечая короля. Но мгновение спустя их взгляды встретились, и внутри у Арагорна что-то оборвалось. Все как тогда, в самый первый день их встречи — прекрасна, как колдовское видение, но только далека и чужда, будто сошла со страниц давно забытых сказов.        — Арагорн, — она подплыла к нему, как облако, с любопытством глядя в его глаза. На ее груди покоились тончайшей работы украшения, однако было не видать света Вечерней звезды. Неужто так и не смогла принять его, отравленного горечью воспоминаний?        — Арвен, — Арагорн легко коснулся губами ее рук, — прости меня. Прости, если сможешь.        — Давно простила, — тихо молвила она. — И не хочу, чтобы ты сегодня печалился ни о чем, то давно в прошлом.        — Для меня это никогда не будет прошлым, — Арагорн тяжко вздохнул. Не было ничего труднее, чем смотреть в печальные глаза Арвен и сознавать, что они боле не трогают глубин его души. — Я всегда буду желать тебе счастья.        — О, я счастлива! — воскликнула она. — Счастлива оттого, что счастлив ты.        Она коснулась рукой его груди, и сердце отозвалось мучительным ударом.        — Я чувствую, твоя любовь истинная, как и моя, только любим мы не друг друга.        — Арвен.        — Ступай, Арагорн, — она вновь улыбнулась. — Празднуй и веселись от души. Сегодня твой день, твое торжество. Ты заслужил его.        Какие-то слова хотели было сорваться с губ, но так и замерли в воздухе — теперь уже все было излишне.       — Прощай, Арвен.        Король смиренно склонил голову, отпуская гостью.        — Прощай, Арагорн, — молвив с улыбкой, девушка развернулась, и исчезла в рядах шествующих по площади эльфов. Когда ряды расступились, Арвен, как и двух ее фрейлин, уже нигде не было. Если бы королю кто-то сказал, что он на минуту задремал, и все это было не боле, чем сном, он бы охотно в это поверил.        Но то был не сон. Полный смутных дум, Арагорн отступил назад.       «Твоя любовь истинная», — будто эхом звучало в его ушах.        «Леголас», — одними губами проговорил король. Он пробрался сквозь толпу танцующих и взбежал по ступеням к парадному крыльцу, к своим подданным. Но куда ни глянь, эльфа было не видать. И ни единая душа не знала, куда он пропал. Леголас словно растворился в воздухе, как от колдовства.        Объявили пир. Гости двора с площади ринулись в тронный зал, торжественно украшенный бело-синими гобеленами, расшитыми золотом и серебром.        Стол ломился от яств и выпивки, но Арагорну кусок в горло не лез. То и дело король обращал взгляд на ворота, ожидая увидеть знакомый ладный стан, но время близилось к закату, а ворота все пустовали, пропуская в зал лишь лучи красного солнца. Наконец, не стерпев, Арагорн поднялся из-за стола и вышел на крыльцо, щурясь от теплого света. Последний раз окинув взором площадь — пусто, король ринулся в конюшню, наспех седлая Брего. На счастье, все во дворе уже были столь пьяны, что вряд ли кто-то заприметил, как от ворот бастиона поскакал рыжий конь и вскоре скрылся из виду в степи.        «Леголас!» — что есть сил, звал Арагорн. И хоть он наперед знал, что искать эльфа в горах — дело гиблое, сдаваться не намеревался. Напав на след Леголаса у устья Андуина и почти немедля потеряв, Арагорн проскакал еще несколько лар на запад, пока Брего не утомился от жажды, а солнце не скрылось за горами. Не сознавая, чего в нем больше, тревоги или злости, король развернул коня на север и взял путь к Минас Тирит. Если бы захотел, эльф укрылся бы даже в застенках города, что уж говорить о целом королевстве. Арагорн знал это как никто другой, но все равно изнурял себя дорогой. Все лучше, чем восседать на троне, вздрагивая от каждого шороха, по ошибке принятого за шаги.        Арагорн тихо взошел по ступеням ко вратам, когда улицы уже опустели, а полная луна ласкала стяги, делая их еще белее, чем днем. Митрандир стоял на крыльце и раскуривал трубку, как всегда в думах, на страже чего-то ведомого одному лишь ему.        — Он вернется, — маг выпустил колечко крепкого дыма в воздух и улыбнулся из-за густой бороды.        Король смолчал и вошел в темный зал, еще не прибранный после бурного пиршества. Плеснул вина в свой кубок, выпил залпом и тяжко опустился на трон, устало опираясь на спину. Но едва Арагорн прикрыл глаза, ворота еле слышно скрипнули, и темноту рассекла лента молочно-белого света. В зал вошел человек, поступь которого король знал лучше всего на свете.        — Леголас!        Король тотчас поднялся и сбежал вниз, чтобы крепко прижать к груди эльфа. Не давая тому произнести ни слова, он с жаждой припал к его губам.        — Элессар, — Леголас произнес с укоризной, однако отвечал его поцелуям с не меньшей охотой.        — Я искал тебя по всему Лебеннину.        — Я знаю. Я наблюдал за тобой почти от самой крепости.        — Но как?        — Я ведь сказал, что буду неподалеку.        Леголас хитро сверкнул глазами, ни капли не смутившись от раздосадованного взора короля.        — Для чего ты от меня скрывался?        Арагорн медленно, не отводя от эльфа взгляда, подошел к столу и плеснул еще вина в кубок. Затем немедля осушил.        — Хотел испытать себя, сколько я смогу пробыть без тебя, в одиночестве. Оказалось, что не могу и часа, — Леголас отвел взор.        — Тебе и не нужно быть в одиночестве, — Арагорн опустился на трон и увлек Леголаса за собой. Эльф осторожно присел ему на колени. — Отныне, я и ты — мы всегда будем рядом, до самого конца.        — До самого конца…        В голосе эльфа послышалась печаль. Он тяжко вздохнул и приник губами к щеке короля. Затем к его губам, шее, выцеловывая ведомые лишь ему одному узоры. Но то были не поцелуи страсти, скорее, попытки напиться перед долгой дорогой в степи.        — Леголас, — Арагорн провел рукой по белой коже эльфа и заглянул ему в лицо. — Почему мне кажется, будто ты прощаешься со мной? Разве не должны мы радоваться, что все беды теперь позади?        — Конечно, мне радостно, мой король, — сказал он, но в его голосе не было ни капли радости. —  Но есть одна вещь, что все же не дает мне покоя.        — Что же это?        — Я все еще страшусь потерять тебя, Элессар.        Арагорн тяжко вздохнул и взглянул на Леголаса словно на несмышленое дитя. Он оправил прядь волос, упавшую эльфу на лоб, но тот остался недвижен.        — Ты не потеряешь, я даю слово короля.        — Ты не можешь обещать мне, — Леголас поднялся на ноги, не позволив себя удержать. Холоден, будто мраморная статуя. — Всю жизнь правители пользовались нашим страхом, — с горечью произнес он, — страхом перед тем, что нашему народу чуждо — перед смертью. И он всегда будет лежать у меня на сердце, покуда ты смертен, а я — нет.        — Век дунэдайн несравнимо длиннее века других людей, — возразил король.        — Но все еще очень мал по сравнению с жизнью эльфа.       Леголас подошел к столу и налил кубок вином до краев, словно то могло опьянить его.        — Если не хочешь забирать мою жизнь, — начал он, не оборачиваясь, — то позволь мне взять тебя с собой в бессмертные земли. Там обитает мудрец рода майар. Я убежден, он не откажет даровать королю Гондора молодость и долголетие.        — Лас…        Арагорн нахмурился, гневаясь на самого себя за то, что причиняет Леголасу боль. Король сознавал, что все, что бы он сейчас ни сказал, сделает только хуже, ибо он намерен ответить возлюбленному отказом.        — Я никогда не желал вечной жизни, — тихо молвил он. — Im na adan, Legolas (я человек, Леголас), и окончить свой путь смертью — такова моя природа. Я хочу уйти достойно и обрести покой там же, где лежат мои предки. Ни один народ не пожелал бы себе вечного правителя.        Леголас сжал кулаки, да так, что те побелели, и обернулся к королю.        — Я уже давно отдал тебе свое сердце, и век буду верен тебе. И даже после твоей смерти, mell Elessar, сколько бы мне ни было отмерено, я буду помнить и любить тебя. И если не суждено мне пасть от чужого клинка, а пребывать на этой земле до ее заката, то быть мне в вечном одиночестве, ибо никто не сравнится с тобой.        С этими словами он покинул зал, так же неслышно, как и вошел. Но Арагорн знал, что Леголас одумается и простит его. Ему нужно было лишь время.               Время шло. Все произошло так, как предрекал король. Уже несколькими днями позднее Леголас словно позабыл свои печали, и боле никогда не заводил тот разговор. Как и обещал, он всегда был рядом с Арагорном и еще много славных битв они провели, сражаясь плечом к плечу.        Не забывал лишь сам король. Не было с тех пор и дня, когда бы слова эльфа ни звучали в его голове.        «Ты не можешь обещать мне… и быть мне в вечном одиночестве, ибо никто не сравнится с тобой».        Сперва, далекой мелодией, словно лейтмотив давно прошедших дней, но чем больше седых волос появлялось под короной, и чем быстрее силы оставляли его, тем чаще Арагорн вспоминал о речах Леголаса, не в силах отвлечь от них дум.        Жизнь нуменорца длинна, однако когда твой век перешагнул за третью сотню, вопреки всему, невольно начинаешь понимать, что время твое на исходе. Это понимал и Арагорн. Так же явно, как видел лучи восходящего солнца и слышал рокот весенней грозы, он ощущал, как немощь сковывает его тело, а туман застилает голову. Уже боле не мог он ездить на лошади, а на трон восходил, опираясь на плечо эльфа.        Ах, милый Леголас. Хоть был уже и не вполовину столь же зорок, как прежде, но король видел, как силы покидали и его. Будто стройный меллорн, уходящий в сон с приходом осени, эльф становился все более нелюдим, а на лицо его ложились глубокие тени. Казалось, словно старость коснулась белоснежной дланью не только великого короля, но и его возлюбленного эльфа, и не было для Арагорна зрелища печальнее, чем наблюдать, как жизнь оставляет Леголаса, и как он упивается собственной тоской.        На исходе последнего месяца весны ко двору прибыл Митрандир, и во дворце ненадолго сделалось как будто теплее и отраднее. Маг появился в тронном зале так же внезапно, как начинается майский дождь. Говорят, что в Средиземье его не видели уже больше пятидесяти лет. Широким шагом старец подошел к трону, чтобы обнять старого друга. Он посмотрел на Арагорна с доброй улыбкой, а в глазах — как всегда тайна, будто замышляет очередное грандиозное приключение.        — Знаю, я постарел, Митрандир, — тихо сказал король. — Когда мы виделись в последний раз, я еще воевал с повстанцами на севере, а теперь даже не могу сойти с трона без чужой помощи.        Гэндальф с укоризной посмотрел на Арагорна.        — Зато теперь мы можем соревноваться, в чьих волосах больше серебра.        — Похоже, это единственное, что мне осталось.        Старец лишь усмехнулся.        — Что привело тебя в наши края? — спросил король, чтобы убедиться, что предположения его верны. Он не знал наверняка, но догадывался, что прибытие мага связано с тем, что окончен его, Арагорна, путь. Королю было пора на покой, но мысли об уходе, ранее отрадные, теперь причиняли только мучительную боль.        — Просто подошло время, — задумчиво ответил маг.        — Время для чего?        — Для этой беседы, — Митрандир удобно устроился на стуле рядом с троном и отпил чай из чашки, принесенной придворным слугой. — Ты ведь готов рассказать о том, что терзает тебя?        Король тяжело вздохнул.        — Леголас, — начал он. — Когда-то давным-давно он поведал мне, что мучает его больше всего на свете. Страх потери. Он боялся потерять меня. В бою ли, или от старости. И я вижу: страх этот растет с каждым днем, что приближает меня к смерти. Леголас словно уходит вместе со мной, Гэндальф. И я ничего не могу с этим поделать.        Маг хитро взглянул на короля.        — Так ли ничего?        — Когда-то я отказался принимать жертву Арвен. Мне не нужна была ее жизнь. Так же как не нужна жизнь Леголаса. Я ни за что не отниму ее у него.        — Тот, кто истинно любит, всегда готов принести жертву во имя любви. Арвен любила тебя, как любит Леголас, поэтому они были готовы отдать тебе самое ценное, что у них есть, и принять свою смерть.        — Смерть, — одними губами проговорил Арагорн. Какая-то мысль вертелась у него на языке, но он никак не мог поймать ее.– Когда Леголас предложил мне покинуть Гондор и отплыть в бессмертные земли, чтобы мудрец наградил меня долголетием, я выбрал смерть…       — Тем и хорош выбор, — маг тщательно вытряхнул трубку и туго забил ее табаком, — что ты волен его поменять.        Арагорн сжал слабеющие руки в кулаки. Впервые за долгие годы он почувствовал облегчение, словно с шеи сняли тяжелый камень.        — Я готов сделать выбор, — молвил он и махнул рукой, подзывая слугу. — Фанагор, пошли за Леголасом. Я хочу говорить с ним.         После полудня, когда солнце уже клонилось к горизонту, в дверях появился эльф. Бесшумно, словно тень, как и всегда. Разве что сейчас он становился похожим на тень все больше с каждым днем. Король жестом подозвал его к себе, сберегая силы для самых важных слов.        — Леголас, любовь моя, — тихо молвил он и указал эльфу сесть на его колени.        Эльф опустился осторожно, словно король был не человеком, а фигурой из тончайшего хрусталя. Лицо его было печальным как никогда, а в глазах цвета небесной синевы стояли слезы.        — Я чувствую, что осталось мне недолго.        — Мой король…        — Выслушай меня. Я хочу просить у тебя прощения за то, что я был слеп. Все эти годы был слеп и не сознавал, что ты был готов пожертвовать самым ценным ради любви ко мне.        — Я и сейчас готов, о Элессар…        — Тем нечестивее делает меня то, что я никогда ничего не давал взамен.        Его голос делался все слабее.        — Мне казалось, что нет ничего ценнее для короля, чем с достоинством принять свою смерть, но теперь я понимаю, как же я ошибался. Есть кое-что ценнее — это моя любовь к тебе, Леголас. И теперь я готов принести жертву, потому что люблю тебя так, как никого не любил.        — Твои слова пугают меня, мой король. Что ты задумал? — Леголас смотрел на него с такой нежностью и тоской, словно еще мгновенье, и он растает, как диковинная снежинка в теплой ладони.        — Ничего не бойся. Я лишь теперь понял, что не смогу найти покоя ни на земле, ни под землей, коли буду знать, что ты всю жизнь будешь оплакивать меня.        — Что это значит? — вопросил Леголас, затаив дыхание.        — Прикажи снарядить поход. Завтра на рассвете мы отправляемся в Серую Гавань.               Слезы стояли в глазах Леголаса, когда он в последний раз поднялся с коленей великого короля Гондора. И когда туман, разостлавшийся вдоль берегов Зачарованных Островов, ласкал кудри лежащего в забытьи Элессара. Он не мог сдержать слез, глядя, как немощное тело короля навсегда исчезает в водах купели у подножья водопада Оромэ. Слезы катились по его белоснежной коже, когда из вод медленно, словно не понимая, куда идет, ступил мужчина, одетый сплошь в серебро, и, не выдержав притяжения земли, осел в объятия эльфа.        Не в силах вымолвить ни слова, Леголас припал губами к его виску, очерченному великолепием каштановых волос. Наконец, собравшись с духом, мужчина поднял на него глаза, сперва будто не узнав, но затем тихо вымолвил:        — Лас…        — О, Элессар!        Леголас прижал его к груди еще пуще прежнего, вздрогнув, когда сильные руки объяли его в ответ.       — Что произошло?        В голове роем кружились тысячи отрывков его памяти, будто из другой жизни. Его грязные одежды и белокурые локоны эльфа. Звон клинков. Кроваво-красный закат, проливной дождь, туманный рассвет над черной полосой леса. Теплые руки, что стряхивали крошки осенних листьев с его волос. Их ласки усыпляли.        — Ты выбрал жизнь, мой король, — с улыбкой на губах шептал эльф.        Достигнув точки кипения, с каждым прикосновением мужчины из сердца исчезал страх, покуда не погас, не догорел дотла, оставляя после себя лишь пепел.        — Я выбрал тебя, Леголас, — Арагорн поднялся и протянул руку эльфу. — И я больше не твой король. Я покинул трон, и теперь я просто странник. Это ведь тебя устроит?        Арагорн усмехнулся.        — Странствовать с тобой всю жизнь? Это лучшее, чего я только мог пожелать.               Обнявшись, двое шли по золотому песку на побережье бессмертной земли, и следы их тотчас смывало водой. Они оба знали, что их путь сейчас только начинается.