Спаси меня

      — Альбедо?..       Детский кулачок беспомощно разжался, выпустив из посиневших от холода пальцев покрывшиеся белой коркой сесилии. Ноги подкашивались, но отчего-то равновесие до конца не подводило — возможно, кровь Кли заледенела и от холода, и от представшего перед ней зрелища, и началось ее превращение в ледяную статую, крепко примерзшую к земле.       — Братик?.. — повторила она безжизненно, болезненно тихо. Кли еще ни разу в жизни не было так плохо слышно.       — Черт, — Итэр рванулся к девочке с намерением преградить ей обзор, прекрасно осознавая безнадежность и наивность такого жеста — Кли увидела. — Пожалуйста, уходи отсюда!       — Что с тобой, Альбедо? — словно не замечая путешественника, шептала девочка. Даже глаза, казалось, покрылись льдом, мутным, неблестящим. Ей было холодно, страшно, до смерти страшно, настолько сильно, что она этого не понимала.       — Надо же, — голос Альбедо звучал слегка разочарованно, но напрягающе спокойно, почти так же тихо, как и Кли, но отчего-то его было слышно слишком хорошо, его слова просачивались сквозь кожу, заползали в уши, словно змея с чешуей изо льда. Это было больно. — Я полагал, до Утеса Звездолова достаточно далеко, чтобы малышка не успела дойти туда и вернуться обратно. Я просчитался? Кли слишком хотела поскорее вернуться ко мне, поэтому бежала со всех ног? Или же я в таком состоянии перестал адекватно чувствовать ход времени?       Кроваво-алый драконий глаз сверкнул, проткнув неосязаемым лезвием сердце Итэра, когда Альбедо развернулся, очевидно, сдавшись. Человек (все еще) вроде него прекрасно мог оценить ситуацию и принять свои просчеты, и сейчас он понимал, что стоять спиной и склонять голову, когда перчатка в клочья разорвана когтями, когда трещины, расползающиеся по коже, предательски сияют красным в полумраке — бессмысленно. Кли пусть и ребенок, но даже в ней не найдется столько наивности, дабы принять какие-либо оправдания увиденному. К тому же, придумывать эти оправдания сейчас никак не вышло бы правдоподобно — Альбедо, несмотря на ровность голоса, явно был напряжен и вкладывал все возможные усилия, сжимая побагровевшее запястье второй, пока еще здоровой, человеческой рукой. Словно пытаясь сдержать ту часть себя, что выходит из-под контроля. «Словно»?       — Я принесла тебе сесилии… Как ты и просил. — Кли произносила свои слова механически, как робот, не отрывая примерзшего к Альбедо взгляда, будто борясь с реальностью. Думая, что если она попытается вести себя как обычно — все будет хорошо. — Я принесла тринадцать, хотела сорвать как можно больше, но боялась сбиться, а мне так нравится, как ты меня хвалишь, когда я считаю правильно.       Она дрожала, ее начинало трясти так, что крепко сжавшие ее плечи руки Итэра впитывали эту дрожь, передавая ее в тело путешественника. Он с ужасом всматривался в бледное личико, пытаясь выудить из беспорядочно вьющихся в голове мыслей хоть одну достойную, чтобы хоть что-то сказать, что-то сделать, чтобы защитить малышку. Но, разумеется, тщетно.       — Ты молодец, Кли, — судя по голосу, улыбнулся Альбедо и в этот же миг лицо Кли стало еще более мертвенно бледным, хотя казалось, что даже снег уже не мог с ним сравниться. Она бы тотчас упала на колени, может и вовсе лицом в снег, если бы Итэр не продолжал удерживать ее за плечи.       Он заставил себя развернуться. Он знал, что ему будет больно, он знал, что по Кли ударило нечто, что точно так же выведет из равновесия и его.       Но больше нельзя стоять спиной к Альбедо. В любой момент это может стать слишком опасно.       — Я же говорил, когда было самое удачное время со всем покончить, — обратился алхимик уже к Итэру. — Почему ты не послушал? Я все рассчитал, все бы получилось       Щеки обожгло слезами, когда перед глазами возникло лицо, все больше теряющее человечность, но в то же время настолько искренне и по-человечески печальное, терзающе несчастное. Почему плачет только Итэр? Почему из небесно-голубого глаза ничего не льется? Неужели Альбедо уже переступил эту стадию, он не может плакать, даже несмотря на то, что лишь половина его лица начала осыпаться, сквозь трещины проливая свет на продирающийся образ монстра, лишь один глаз залился алым и приобрел вытянутый кошачий зрачок, еще лишь с одной стороны начал расти клык, прокусывающий до крови истерзанную губу, которая добавляла еще больше отвратительного алого в картину.       — Все бы получилось, — прошептал Альбедо.       — Братик…       Итэр не успел среагировать, он не успел даже закричать, когда Альбедо молнией приблизился и схватил когтистой лапой девичье лицо. Та лишь резко вдохнула, кажется, Итэр мог слышать, как маленько сердце барабанит по ребрам. Колотится — и затем сбавляет темп.       — Что ты делаешь? — Итэр с ужасом схватил Альбедо за багровое запястье и стиснул зубы. Горячо.       Альбедо молча разжал ладонь. Кли упала спиной на подставленную еще человеческую, заботливую руку «брата». Альбедо посмотрел Итэру в полные слез глаза.       — Когда все закончится, скажешь, что ей приснился кошмар.       — Что ты творишь? — еле выдавил из себя Итэр дрожащим голосом, давясь колючим комом в горле.       — Она без сознания. Кли была так напугана, что стоило лишь добавить еще чуть-чуть, чтобы ее детский мозг перестал бороться и сдался. Мне жаль, — Альбедо вновь посмотрел полным сожаления взглядом на свою названную сестренку. — Она может замерзнуть, пожалуйста, быстрее.       — Что «быстрее»? — челюсть Итэра предательски дрожала, мешая говорить и думать.       — Тебе что, нравится это слышать? — Альбедо не прилагая особых усилий забрал поверженную горячую руку из хватки путешественника и аккуратно, стараясь не поцарапать когтями бледную кожу, провел ею вблизи бледной щеки Кли, затем опустился, сложил беспомощно повисшие синюшные ладошки на детской груди и накрыл их. Это зрелище выжимало, выворачивало, щеки больно щипало от мгновенно замерзающей соленой воды. — Когда я умру, мое тепло не будет вечным. Отнеси ее в Мондштадт как можно скорее.       — Я не могу, Альбедо, — Итэр упал на колени. Его слезы оросили щеку Кли, лицо которой вновь было по-детски безмятежным. Больно думать, что Альбедо, превращающийся в чудовище — будет последним, что она увидит про него. Больно, что она никогда не поверит, что ей это приснилось. Больно, что именно Итэру выпала роль быть спасителем Мондштадта, но убийцей ее любимого брата. Убийцей гения, убийцей уже не чужого человека. Убийцей того, с кем был готов остаться. — Я не могу.       — Я уже говорил, какие будут последствия, если у тебя не получится, — констатировал Альбедо. Ему тоже тяжело, ему точно тяжело, как, как он может это не выплескивать? Как он может так контролировать себя, уже буквально проиграв часть собственного тела, как можно так просто говорить о собственной смерти. — Итэр…       Итэр шумно прерывисто выдохнул.       — Итэр… пожалуйста.       Слезы словно прожигают кожу.       — Время идет на минуты, — треск. Алая паутина подбирается к второму глазу, из которого пропадает ясность, красота голубого цвета, который так нравился Итэру. — Я хочу остаться собой.       Итэр утыкается лбом в горящий холодом снег, впивается пальцами до боли.       — Ты ведь тоже не хочешь потерять меня? Ты хочешь, чтобы я оставался Альбедо. Ты можешь это сделать. Я хочу до последней секунды быть Альбедо и уйти в вечность собой. Пожалуйста.       Итэр всхлипывает, даже не стараясь сдерживаться.       — Итэр, — его ладонь накрывает тепло, граничащее с жаром пламени. Снова треск. Снова лезвие сквозь сердце. — Спаси меня, Итэр. Не Мондштадт — меня. Пожалуйста.       Больно, больно, больно.       — Я тебе доверяю. Только тебе.       Проглотив очередную порцию слез, Итэр поднял голову и сел на колени, при этом не двигая рукой, которую накрыл Альбедо. Он смотрел, как пальцы, уже слишком теплые для человека, но все еще такие родные, гладят его ладонь, кромсая сердце на все более мелкие кусочки. С трудом получилось поднять глаза, слишком страшно было уже не увидеть тот самый взгляд, к которому привык, который питал надеждой весь Мондштадт и, главное, Итэра. Второй зрачок Альбедо тоже начинал вытягиваться, глазное яблоко розовело, будто в него постепенно вливают краску. Но это все еще Альбедо. Это его взгляд. Пока еще.       Только сейчас стало заметно, с какой силой алхимик напрягает пораженную лапу, когтями впиваясь в землю. Это выглядело так страшно и странно. Непрестанная борьба с собой. Рядом лежащая без сознания Кли даже не подозревает, насколько она дорога своему брату. И теперь вряд ли узнает. Придется придумать сказку об уходе Альбедо, придумать, почему он вдруг решил бросить все, бросить ее и исчезнуть.       — Итэр… — вновь повторил Альбедо очень-очень тихо.       Достаточно. Хватит произносить имя. Это больно. Это ведь последний раз.       — Так будет лучше. Мне очень жаль. Прости меня, Итэр. Я бы очень хотел быть человеком, я бы очень хотел, чтобы мне не пришлось заставлять тебя проходить через все это. Мне очень жаль. И все же я осмелюсь попросить тебя помочь мне, несмотря на все, на что тебя обрек.       — Замолчи, — Итэр поднял ладонь и их пальцы сплелись. Вторая рука потянулась к давно оброненному мечу, уже успевшему потерять тепло на рукояти — насколько же холодно ощущалось касание. Больно.       — Спасибо, — Альбедо уткнулся носом в плечо путешественника, нанеся еще один смертельно болезненный удар, разорвавший душу. Насколько же жесток этот алхимик.       Невыносимо больно сгибать локоть и приближать острие меча к груди Альбедо. Это так неудобно, кажется, очень просто вывихнуть руку, но менять положение казалось невозможным. Лишнее движение — и все рухнет, рухнет весь мир, рухнет Итэр. Как же больно чувствовать, как Альбедо, не отпуская руку путешественника, ведет ее вниз, где теперь можно скрестить мизинцы с еще одной ладошкой, маленькой и непривычно холодной. Как Альбедо греет их за троих.       — Позаботься о Кли. Ради меня, — голос алхимика впервые за все время задрожал.       Больше невозможно терпеть это ожидание неотвратимо правильного и неизбежного. Очень больно.       Последний благодарный вздох. Оглушительный вскрик. Тишина. Никакого треска. Лишь леденящее душу тепло, теперь уже не нарастающее.