Оставайтесь на линии: ваш звонок...

Меган Рид сидит в залитой светом комнате, и больше ничего нет. Утром к ней заходят санитарки — она позволяет проводить себя в ванную, но только с открытой дверью, и все время не отрывает стеклянного взгляда от ярко-красной телефонной трубки на ее прикроватной тумбочке. Даже когда вода заливается ей в глаза, а равнодушные руки санитарок пытаются развернуть ее к стенке, чтобы вымыть ее кататонически прямую спину, она выворачивает голову и смотрит в одну точку — на телефонную трубку, в упор. Ее когда-то пышная причёска безжизненно висит свалявшейся шерстью — её методично переплетают в приличную косу, но ночью она будет метаться по подушке, и тонкие слабые волосы снова пойдут узелками. Сейчас их без особых сантиментов разбирают, жёстко, наверняка несколько прядей останется на расческе, и ее голова безвольно дёргается в такт рывкам санитарки — но только пока волосы не спадают ей на глаза; тогда она конвульсивно встряхивается, ее шея каменеет, коркой льда покрываются глаза — пока она не увидит металлически отблескивающую телефонную трубку. Потом ей приносят завтрак. Она ест. Она знает, что это еда, ее пальцы, длинные льдинки, спокойно и методично находят столовые приборы, и она прекрасно справляется наощупь — не опускает голову, тусклыми глазами все время смотрит на лаково блестящую телефонную трубку. Потом приходит ее врач. Измеряет давление, пульс, уровень глюкозы в крови, оценивает рефлексы и записывает показания, неизменные изо дня в день. Если он спрашивает, она отвечает, но никогда не уходит в разговор слишком глубоко — ее взгляд всегда зафиксирован на хищно блестящей телефонной трубке. Ей сочувствуют. О ней шепчутся в ординаторской. Ее защищают от папарацци и назойливых репортёров. Меган Рид, бывший сенатор Конгресса Соединенных Штатов, сидит в приватной комнате в психиатрической больнице, и больше ничего нет. До вечера ее не трогают. В палате всегда раздвинуты шторы, а Меган всегда сидит на стуле в центре комнаты, боком к окну, и ее профиль всегда освещает путь солнца от его рассвета до неизбежного заката. Одна половина ее лица чуть бледнее другой. Вечером ей приносят лекарства и ужин. Меган пьёт таблетки, не спрашивая, для чего они. Она пьёт воду. Она съедает все, что ей приносят, если это можно найти наощупь. У ее кровати, на стерильно-белой тумбочке, лежит кроваво-красная телефонная трубка. Когда-то Меган Рид была не такой. Точнее, когда-то это тело было Меган Рид. Репортерам плевать на срок давности, плевать на личные трагедии, и совести у них нет. Они ищут с ней встречи, чтобы записать какую-то сенсацию. Доктор много раз говорил им, спиной загораживая дверь приёмного покоя, что Меган Рид не говорит. Она вообще не реагирует на внешний мир. Меган Рид в коме, просто ее тело об этом еще не знает. Он молчит о том, что она говорит, если нужно. Просто не с ними. Ее мало кто теперь интересует. Кажется, в ней видят трагическую фигуру, а в правительстве таких вряд ли встретишь часто. Возможно, из нее пытаются сделать поучительный пример. А может, кому-то правда есть дело. Меган Рид ведь была одним из самых молодых сенаторов в истории. Точно самой молодой женщиной-сенатором. Точно самой заметной и амбициозной. Она бы не остановилась ни перед чем. Правда ли у нее были планы на президентское кресло? Правда ли ее с интересом встречали в Белом Доме? А потом пропал её сын. Что случилось с Гэвином Ридом? Возможно, это удобно легло бы в нарратив документального фильма. На этом моменте показали бы его фотографии — нескладный подросток, взъерошенный даже на фото в школьный альбом, с солнечно-яркой хулиганской улыбкой без пары верхних зубов, зато с боевым прищуром, в растянутой футболке и джинсах с махристыми дырами на коленях. Вот он залез на истребитель в музее. Вот он показывает на камеру самодельный муляж ракеты. Вот он в школе, закинул ноги на парту, а руку на плечи одноклассника, молчаливого парнишки, замершего к нему вполоборота — как его, Ричард, что ли? Его здесь назовут мимоходом, без интереса — это будет обманом; он будет сюжетом другой части этого фильма-расследования, но пока фотографии продолжают высыпаться из одного семейного альбома, чтобы выжать из зрителя скупую слезу. Дешёвые спецэффекты. Вот он с матерью. Меган Рид стоит у стола, в безукоризненно гладком официальном костюме, и просматривает какие-то бумаги. Она хмурится. Гэвин Рид дёргает её за край выглаженной юбки, и из-под стола торчат его грязные потасканные кеды. У него уже чуть заострились черты лица. Он говорит, что это потому, что он взрослеет. Потом его фото закончатся. Еще до его исчезновения. Он тоже перестал себя фотографировать. Потом, после драматической паузы, диктор спросит — но так ли случайно на фотографиях иногда мелькал тот замкнутый мальчик в белой рубашке? Тот, который всегда был чуточку слишком близко? Тот, который на одном фото спал у Гэвина Рида на коленях, пока тот со странно мечтательными глазами мягко перебирал его тёмные волнистые пряди? Тот самый мальчик? Ричард, так? Где он теперь? Меган Рид сидит в своей палате, сложив руки на коленях, на стуле ровно в центре белой пустоты, и неотрывно смотрит на блестящую телефонную трубку. У нее выцвели глаза — раньше были пронзительными и тёмными. Теперь нет. Этого документального фильма никогда не случится; Меган Рид никогда не позволила бы никому увидеть фотографии из ее семейного альбома, и тем более их использовать, и тем более с ней говорить. Она никогда бы не позволила спекулировать о ее горе, о ее трагедии, разрывать идеальную пустоту ее палаты. Этого никогда не случится. Гэвин Рид пропал. Бесследно. Меган Рид стала сенатором, через год после его исчезновения. У нее была идеальная репутация, безукоризненное портфолио и слава несгибаемой железной леди, которая продолжала бороться за свое место даже после потери единственного сына. Полиция его искала, и ФБР, и частные детективы. У них была зацепка — но неблагополучная семья с соседней улицы не смогла выйти из запоя на достаточное время, чтобы прояснить, куда исчез их старший сын ровно в ту же ночь, когда пропал сын сенатора Соединенных Штатов; тихий замкнутый подросток, сам себе на уме, он выскользнул из окна и пропал — и другой пропал; только до одного из них было дело всему Министерству внутренних дел. Меган Рид была принята в Конгресс. Меган Рид баллотировалась в президенты. Меган Рид оказалась в психиатрической лечебнице ровно через пять лет после исчезновения своего сына. Солнце заходит. Наступает вечер, и Меган больше не чувствует тепла на своей щеке, обращенной к окну. Она встает, деревянно шаркая конвульсивно сведенными ногами, и подходит к кровати. Садится. Колени не гнутся. Звонит телефон. Меган снимает трубку, секунду медлит и рывком поднимает к себе. — Алло, мам, привет! Ну что, как дела у тебя? Меган молчит. — Тут все круто, как всегда. Правда! Я все еще работаю в полиции, уже дослужился до детектива. Говорят, если буду стараться, до сержанта рукой подать! Никогда раньше не думал, что серьезно хочу быть именно полицейским, но это…это действительно то, о чем я мечтал. Чем хотел стать. У меня просто не хватило времени узнать. Но все классно, мам, я детектив! Меган сжимает трубку в руке так, что белеют костяшки пальцев. — И…черт, ладно, дай перевести дух. Знаю-знаю, я должен был посоветоваться, но…мам. Я сделал ему предложение. Знаешь, как в кино — пригласил на крышу, встал на одно колено и спросил, выйдет ли он за меня. Правда, нас тут же снайпер попытался снять. Но ничего, ничего, все равно красиво вышло — пули свищут, ветер, закат, все такое красное, все до горизонта видно! Голос в трубке прерывается смешком; счастливый и светлый, он звенит взрослой хрипотцой и постоянной легкой усмешкой, и дальше говорит с трепетом и невыразимой хрупкой нежностью: — Он сказал да, мам. Я…боже. Я до сих пор не могу осознать. Нет, конечно, я ничего другого не ожидал, но…я смотрю на кольцо, прямо сейчас смотрю, и…мам, я помолвлен. У меня семья. Я вырос. Ты представляешь? Меган дёргается, как от удара, и сгибается напополам; ее разгоряченный жаром лоб холодит поручень кровати. Меган молчит. — У нас есть дом, и мы его все еще строим, но так даже лучше! Я поставил на крышу пару автоматных установок. Рич посадил цветы. Оказалось, он в них спрятал пару автоматных установок, так что я тоже посадил цветы вокруг своих — идея-то классная! Он сказал, что я дурак и цветы на крыше не растут, так что маскировка странная, и поцеловал меня в нос, щекотно. Я люблю целоваться. Рич говорит, что это моя недолюбленность и непривычка к близкому эмоциональному контакту, но ему-то откуда знать, да? У нас есть газон. Мы заведем собаку, или двух. Или детей, но лучше собак, или парочку ракетных установок. Здесь всё можно. Здесь все счастливые. Меган молчит. Голос в трубке делает вдох, и чуть дрожит, с какой-то совершенно непонятной Меган эмоцией, которую она никогда не знала — голос чуть дрожит и говорит, переходя на шёпот, будто о величайшем сокровище: — Он улыбается, мам. Он лежит у меня на коленях и улыбается. Вот сейчас он вертит в руках мой значок детектива. А сейчас он его поцеловал… Я счастливый как конченый кретин, мам. Как будто у меня мозги вытащили, и я просто улыбаюсь и слюни пускаю. Ты говорила, что счастье это всего лишь отсутствие критического мышления, и, наверное, так и есть. Любовь мешает критиковать. А я дурак. Ты рада за меня, мама? Скажи что-нибудь? Меган тянет себя за волосы вниз, резко дёргает, и пытается найти голос. Меган выдыхает. — Я его убила, Гэвин, — бесцветно говорит она, и слова камнем давят на ее язык. — Я знаю, мам, — беспечно доносится из трубки, и сильный мужской голос снова идет помехами — знакомый и незнакомый, уже не ломающийся подростковый, на десять лет старше. — Я всё-таки не настолько идиот, чтобы об этом забыть, мам, не надо так плохо обо мне думать. — И тебя тоже, — продолжает она, совершенно без эмоций, а камень на ее языке давит все сильнее, все холоднее, как- — Ага, тоже верно. Ничего, мам, мы понимаем. Тем более, не ты меня убила, если уж на то пошло. Ты просто переживала за меня, да? Или за свою драгоценную репутацию? Как бы на твое публичное лицо повлияло то, что твой сын — гей и встречается с наркоманом? — Я просто боялась, что он- — Да-да, затянет и меня, я помню, мам, плохо повлияет и подсадит на свою же иглу. Но давай начистоту — ой не ради меня ты его убила, м? Кто бы с такой грязью в семье рассматривал бы тебя на пост сенатора? Меган отшатывается назад, но трубку от уха не отнимает; ее глаза распахиваются в темноту комнаты, в шоке, который она даже не может отрицать. — Я… — Мам, я знаю, поверь. Это ничего. Я просто зашел невовремя. Еще полчаса, и ты бы успела спрятать тело. Меган опускает голову. Голос в трубке переходит на шёпот. — Я бы не смог без него, мам. Меня будто наизнанку выворачивало. Как будто из меня кусок с мясом выдрали, и в дыру ледяной ветер дует. Я каждую секунду задыхался. Я…прости, ласточка, я правда без тебя не смог. И если честно, даже не попытался. И я…у меня даже выбора не было, я просто взял пистолет и нажал на курок. Мне не было больно, мам. Я сразу умер. Меган закрывает глаза — теперь, когда тяжесть трубки холодит ее руку, ей не нужно ни за чем следить взглядом, и в глаза будто насыпали песок. Или землю. Землю насыпала она — лопатой. Поверх прогоревших костей. Зубы нужно выбирать из скелетов, складывать в пакет и прятать значительно лучше — по ним можно опознать останки. Она закопала пакет в другом лесу. — Ты молодец, что от нас избавилась. Зачем тебе объясняться с полицией за два трупа? И…спасибо, что вместе похоронила. Кости после костра невозможно было разложить на два разных скелета. Она попыталась. Не вышло. — А ему просто нужно было чуточку веры. Он вырос в чудесного мужчину, мам. Лучшего, что я видел, лучше, чем я даже представить мог. С ним просто нужно было быть рядом, чтобы он перестал убегать от своей реальности, и он бы смог уйти в завязку. Он не был безнадёжным наркоманом — я это в его глазах увидел. Они такие щемяще-отчаянные были, одинокие, и я пропал, мам. Он пообещал мне, уже тогда, что со мной сможет со всем завязать. Он уже неделю ходил чистым. Ты просто не хотела это заметить. Меган сжимает пальцы свободной руки; из-под ее отросших ногтей на пол капает свежая кровь. — Я вас убила, но как ты… — шепотом говорит она в трубку, прижимаясь сухими губами к микрофону, и если бы она физически могла плакать, то…но ее глаза просто сводит невыразимый спазм, корчит тонкие черты лица, и тело, которое когда-то было Меган Рид, когда-то, до первого звонка кроваво-красного телефона, — тело бессильной обреченной женщины прижимает колени к груди в позе эмбриона и до дрожи сжимает челюсти, шепчет еще раз, яростно, сквозь зубы: — Я вас убила! Ее сын фыркает из трубки телефона — это просто трубка, ее провода жалко торчат, давно оборванные, ни к чему не подключённые, ни к чему не ведущие, с мясом вырванные из стены. Спустя пять лет он просто начал звонить — и звонит. — Убила, мам, — говорит голос, безмятежный, мирный и твёрдый. — И прости, но я никогда не дам тебе об этом забыть. Ты веришь, мама? Меган верит. Он продемонстрировал это достаточно явно. Её сын всегда был очень, очень упрям.