Я никогда не оставлю тебя, Райнер

      Бесконечное синее небо, усыпанное звездами. Куда ни взглянешь, увидишь лишь сапфировую бесконечность. Трудно описать, что это за пространство, где оно находится, какие законы в нем действуют, ясно лишь одно — это место не здесь, а за несколько бесконечностей от мира, в котором люди в поте и пыли убивают друг друга, устраивают дворцовые перевороты, превращают других в титанов и сражаются за расстановку сил на военной арене.       Именно в таком пространстве душа Бертольда бесстрастно наблюдала за происходящим на земле, в мире живых. Юноша выглядел точь-в-точь как в свой последний день в Сигансине, но без единой царапины, капли крови или грязи. Полупрозрачный. Неосязаемый. Нематериальный.       У Бертольда, застрявшего в Путях, в распоряжении была целая вечность. И еще одна. И еще. Вокруг него никого не было и ничего не происходило, никто не пытался внушить ему мысль о том, что ему надо взять в руки оружие и отправиться на полигон. Ни перед кем не надо было ему притворяться обычным кадетом или солдатом. Никого не надо было похищать, пытаясь спастись самому. Никому больше не надо причинять боль. Наконец-то.       Однако почему-то душа Хувера все никак не могла раствориться в потоке мироздания и навек упокоиться. Она неотрывно следила за тем, что происходило на Парадизе и континенте.       Но во Вселенной все происходит по своим, неведомым человеку законам, и у всего есть своя цель.       Бертольд увидел на земле огромную, разлившуюся на несколько сотен метров вокруг вспышку от трансформации Армина в Колоссального титана. Взрывная волна накрыла и сражавшегося Бронированного. В этот момент Хувер краем глаза заметил, что сбоку от него воздух засветился тусклым, белесым светом, через какое-то время начавшим принимать смутные очертания.       Бертольд охнул:       — Неужели...       В поблескивающем облаке света он разглядел до боли знакомые нос с горбинкой, острый овал лица с по-мужски волевым подбородком.       — Нет, нет, нет... — он протянул руку, которая прошла сквозь светящийся туман. — Райнер, ты не мог умереть. Не ты. Только не ты.       Полупрозрачное, бледное лицо Райнера оставалось безучастным и никак не реагировало.       Бертольд обошел вокруг неспешно формирующейся из горящих искорок души Брауна, тихо ступая по звездам. Сколько должно пройти времени, прежде чем тот откроет глаза? Бертольд не знал. Не знал он и того, существует ли здесь время вообще. Наверное, нет.       — Так ты и закончил свой путь, да? — подумал он. Или произнес вслух — его голос отдался эхом вечности. — Борясь плечом к плечу с теми, кого мы считали врагами, могли ли мы представить себе такое? Какая глупая ирония, что мир оказался таким сложным и полным противоречий. Лишь отсюда я смог увидеть, как узко мы мыслили, наивно полагая, что за стеной живут лишь демоны, которые уничтожат мир, если мы им не помешаем. И как сильно мы верили командирам, что именно мы в силах все изменить и защитить наших родных.       Голова Райнера обрела четкие очертания, под подбородком начали формироваться шея и плечи.       — А мы оказались очередным оружием в руках государства. Наверное, мое счастье в том, что при жизни я лишь подозревал это, а не осознал полностью, как ты. Я мог лишь наблюдать, как ты сходишь с ума, как дробится твоя личность надвое и ты ломаешься изнутри.       Бертольд попытался кончиками пальцев коснуться щеки Райнера, но они снова прошли сквозь бесплотное видение.       — Я видел, как тебе становится хуже, но ты старался не подавать виду. Это меня в тебе восхищало и одновременно пугало — то, как много ты думал о нас, совершенно забывая о себе. Как в замке Утгард ты в одиночку бросился на титана, протащив его на собственных плечах. Как на стене ты, отбросив любые сомнения, открыл Эрену нашу тайну и решил бежать. В тот момент, крича «Мы сделаем это? Прямо здесь и сейчас?», я понял, что влюбился. Я был напуган, задыхался в собственной крови и слезах. Но ты собрал всю свою волю, твердо решив пойти до самого конца. Я готов был следовать за тобой везде, куда бы ты ни шел, потому что понимал: ты знаешь, что делаешь. Твоей уверенности, твоей энергии, бьющей ключом, хватало на нас троих. Даже если твои плечи сгибались под грузом ответственности, возложенной на нас марлийскими офицерами, даже если ты сходил с ума, забывал, какой ты настоящий, я знал — все, что ты делал, ты делал, чтобы нас защитить.       Из тумана соткались мускулистые, крупные руки. Бертольд поднес к одной из них свою ладонь.       — Райнер, ты столько сил приложил, чтобы заменить нам Марселя... Чтобы стать Марселем. Больше всего я жалею о том, что при жизни не смог сказать тебе, что это было ни к чему. Ты был прекрасен в своей неправильности. Ты оставался хорошим человеком и когда лежал на земле в слезах, и когда в панике заставил нас продолжать миссию и ломать стену, и когда самозабвенно сражался в Сигансине, поставив на кон свою жизнь. Мне бы твоей силы воли…       В облаке света приобрел очертания торс Брауна — исхудавший от мук и многолетних внутренних терзаний. Увидев смертельно уставшее тело с сухощавыми мышцами, Бертольд чуть не заплакал от сочувствия, но здесь слезы уже не имели никакого значения.       — Знал бы ты, как сильно я хотел вернуться с тобой домой… Тогда, думал я, я набрался бы смелости сказать тебе, что ты на самом деле для меня значил.       Хувер шагнул вплотную к Райнеру и наклонился к нему так, что их лица оказались на одном уровне. Он знал, что все равно не смог бы почувствовать ни тепла его губ, ни знакомого дыхания, однако не мог удержаться. Хоть так.       Душа Брауна сформировалась из частичек света уже по колено. До момента, когда он откроет глаза, осталось совсем немного.       — Я звал тебя перед своей смертью, — закрыв глаза, прошептал Бертольд и приблизил свои губы к его губам. — И теперь ты рядом, — неслышно шептал он ему, зажмурившись, не отводя головы.       — Но…

...как бы я ни хотел провести с тобой эту вечность...

...твое время еще не пришло.

Ты слишком прекрасен, чтобы умереть вот так, не получив покоя даже после смерти, ведь неискупленная вина всегда будет следовать за тобой, и ты застрянешь здесь навеки… как я. А в тебе есть сила, которой нет у меня, и невероятная воля к жизни — и поэтому ты достоин прожить свой оставшийся век, выйдя из тени собственных грехов. Пусть тебе останется день, неделя, год... Я хочу, чтобы ты хоть раз почувствовал, что значит настоящая свобода. Проживи это вместо меня.       Замерев в бесплотном, неосязаемом поцелуе на бесконечное мгновение, Бертольд неслышно внутри себя взмолился: «Вселенная, если ты есть, если ты слышишь меня... Такие, как Райнер, должны жить... Пожалуйста...»       Вселенная существовала.       И она отозвалась на его последнюю просьбу. Словно ждала ее.       Душа Райнера обратилась в маленькую светящуюся точку и, подобно падающей звезде, устремилась к земле. Тогда Бертольд впервые за целую вечность улыбнулся.       — Я всегда буду приглядывать за тобой, Райнер, — сказал он и рассыпался на тысячи искорок, навеки слившись с потоком мироздания.