Amplexum

А сердце мается Оно покрытое шрамами В таких не влюбляются Даже будучи пьяными ©

✴︎✴︎✴︎

 — Ники, а правда, что японцы очень стеснительные? — накручивая прядь волос на палец, спрашивает розовощёкая блондинка, что хуже банного листа прилипла к парню.  — Правда, Джихи, — отвечает он. — Но не все.  — Ты ведь не из их числа? — кокетливо уточняет девица. — Не верю, что ты из рода стесняшек!  — Не из их. — Ники, не желая продолжать разговор, обходит блондинку стороной. В коридоре его уже ждёт Дуюн — его нынешняя девушка, что смотрит неодобрительно. Ревнует.       Вряд ли кто-то когда-то узнает, но ревнует здесь не только она. Пара глаз цвета дёгтя, в упор рассматривающих удаляющуюся спину Ники, опускаются, лишь увидев, как тот целует Дуюн, как обнимает, притягивает к себе крепко-крепко, так, что воздух в помещении, кажется, превращается в раскалённый сироп.       Пак Сонхун, оперевшись на подоконник, утыкается в свою книгу, дабы не лицезреть телячьи нежности той самой Дуюн и того, к кому давно лежит душа. Видеть Ники в окружении его свиты из разношёрстных дамочек — тягостное испытание, сравнимое с самыми страшными пытками. За этот год, что они вместе учатся на первом курсе университета, Сонхун сбился со счёта сколько девушек сменил Ники. Блондинки и брюнетки, весёлые и меланхоличные, высокие и маленького роста, красивые и невероятно красивые… Вереница кратковременных отношений затянула парня в омут, а Сонхуну ничего не оставалось, как наблюдать со стороны молчаливо, вздыхать временами, да представлять перед сном идеальную жизнь. С предметом воздыханий, разумеется.       Вот только незадача… Ники совсем-совсем не смотрел в сторону парней, и надежда Пака на то, что тот хотя бы бисексуален — испарялась с каждым днём, превращаясь в пыльное облако, поднимающееся от каблуков очередной пассии того, кому Сонхун, не оглашая, давно вручил собственное сердце. С другой стороны, если бы Ники даже нравились парни — ничего бы не изменилось, ведь Сонхун тот, кто сливается с толпой. Тот, кого не замечают, случайно толкнув в столовой. Тот, кто носит неизменные серые свитера и потёртые джинсы, что окончательно равняет его с безликим социумом. Сонхун тот, в кого не влюбляются. Тот, на которого Ники никогда и не посмотрит, не то что заговорит…       Сонхун даже привык к такой жизни. Он никогда не любил выделяться, в школе почти не имел друзей, лишь одного. Поступив в университет, Пак решил с головой уйти в учёбу, не посещал студенческие вечеринки, ни с кем не конфликтовал, но и сдружиться ни с кем не удалось. Он не был забитым, с самооценкой — порядок, но натура интроверта и человека, слишком серьёзно относящегося к учёбе, давала о себе знать. Собственно, даже когда он однажды заболел и не вышел на учёбу — этого никто не заметил, даже староста, та самая противная Дуюн, вцепившаяся своими клешнями в Ники — парня мечты практически любой девчонки их университета.  — Чего нос повесил? — К Сонхуну подбегает его школьный друг Сону, тоже учащийся в этом университете, но на другом факультете. — Ааа, понял… — Ким замечает Ники, обнимающегося с Дуюн, что щебечет своим приторно-противным голоском.       Сону всегда был в курсе ориентации друга, да и симпатию к Ники давно раскусил. Он несколько раз порывался помочь, пытался затащить Пака на какую-нибудь из вечеринок, чтобы тот мог наконец пообщаться с объектом своих самых трепетных мечтаний, но Сонхун все попытки рубил на корню, уткнувшись, как и сейчас, в учебник.  — Хочешь, вместе найдём тебе нормального парня? — Сону бесконечно махал перед лицом Сонхуна телефоном с открытой вкладкой сайта знакомств. — Давай зарегистрирую тебя! Варианты повалят, как коты на сметану! Как пчёлы на нектар! Как мухи на… Ладно, херовый пример.       Сону приводил множество сравнений, но ничего не менялось. Парни не приваливали, потому что Сонхун категорически был против сайтов знакомств. Сонхун в принципе против любой социальной жизни, если только это не касается Ники.  — Есть новости. — Сону подталкивает друга в бок. — Они тебя наверняка приободрят.  — Какие ещё? — буркает Сонхун.  — Объявили набор в школу вожатых на летний сезон, — отвечает Ким. — Птичка на хвосте принесла, что твой этот ебани́ки идёт обучаться. Предлагаю присоединиться и провести лето в компании малолетних хулиганов в детском лагере.  — Я что, похож на больного? — Брови Сонхуна ползут вверх. — Это же нужно будет выходить из дома, и вообще…  — Да, но так ты наконец пообщаешься со своим еба…  — Не называй его так. — Хмурится Пак. — И ни в какую школу вожатых я не пойду. Решено.  — Хорошо. — Сону пожимает плечами. — Тогда продолжай топить наш универ своими слюнями, тайно облизываясь на этого еб… Мистера Бабника.       Ким удаляется в сторону своей аудитории, а Сонхун бормочет себе под нос, что скорее весь мир накроет огненной лавиной, чем он отправится учиться в школу вожатых, чтобы провести лето в компании детей, к которым он, к слову, не знает подхода от слова совсем.

✴︎✴︎✴︎

 — Уверен, мы справимся, — рассуждает Сону, забрасывая свой рюкзак в багажное отделение автобуса. — Не ссы, братуха. Всех на место поставим.  — Я взял пистолет на всякий случай, — отвечает Сонхун. — Нужно иметь средства самообороны.  — Водный? — прыскает Сону.  — Конечно. — Сонхун заходит в автобус следом за другом и тут же напарывается на пару карих глаз, глядящих в упор. — Блять…       Несколько месяцев обучения в школе вожатых, в которую поступили Сонхун и Сону, не прошли даром. Сонхуну удалось-таки лично пообщаться с Ники, только общение их, мягко говоря, не заладилось. Пак хоть и вышел наконец из тени, да вот только внимания к себе не прибавил. Этот паршивец Ники его бесконечно задирал, едко подшучивал и вообще искренне не понимал, что этот «серый бобр» делает в школе вожатых, ведь туда чаще всего идут активисты, а никак не ботаники, ничего кроме книг в жизни не видавшие.       Казалось бы, с таким отношением у Пака должны были давно пропасть чувства к наглому избалованному вниманием парню, но всё лишь усугубилось. После обучения, прохладными весенними вечерами, он долго наговаривал в войсы Сону о том, как сильно его заебал задиристый Ники, а ещё о том, как с каждым днём он всё сильнее и сильнее в него вкрашивается.  — Мазохист, не иначе, — ёмко отвечал Сону в голосовых.  — Влюбишься — поймёшь, — козырял чувствами Сонхун.       Обучение пролетело, первый курс остался где-то в прошлом, а впереди — лето, детский лагерь и, конечно же, компания в виде Ники. Мысль эта Сонхуна грела холодными ночами, он её, мысль, бережно поглаживал и рисовал в своей голове самые пёстрые картинки, в которых они вместе с Ники гоняют непослушных школьников, заставляя их есть кашу на завтрак, а по вечерам укладываться спать в девять вечера.       Всё, разумеется, пошло не так.       По приезде в лагерь, им с Сону отдали самый младший отряд, а Ники и его свите в виде двух девушек — старший. Они теперь снова стали далеки, как во времена учёбы, ведь пересекались лишь в столовой и на общих собраниях для вожатых.       Дети оказались куда хуже, чем ожидал Сонхун. Они не слушались, вели себя отвратительно, не хотели есть ту самую кашу на завтрак, требуя шоколад, не соглашались укладываться спать в девять вечера, желая стоять на ушах до полуночи. Сонхун и Сону откровенно выматывались, потому вечером падали в своей комнате без сил.  — Зачем я только на это согласился? — бормотал, засыпая, Сонхун. — Послушал тебя, а теперь всё лето с этими…  — Из-за того, чьё имя начинается на «е», — подшучивал сонный Ким. — Зато ты теперь каждый день видишь его, прям как на учёбе.       Первая смена наконец подошла к завершению. За детьми приехал ярко-жёлтый автобус, увозя их по домам, чтобы передать в лапы скучающих родителей, а Сонхун с Сону выдохнули — теперь можно отдохнуть. До следующей смены три дня, ещё неизвестно какая им попадётся группа, а потому нужно набраться сил и желательно все эти три дня проспать, валяясь в своей комнатке вожатых.       Планам их сбыться было не суждено.  — Эй, ребят, вы чего тут? — В комнату заглядывает девушка — вожатая соседнего отряда. — Спите? С ума сошли? Всё пропустите!       Что именно они пропустят — девушка не пояснила, звонко хлопнув дверью и убежав. Сонхун с Сону переглянулись, пожали плечами и поглубже забрались каждый под своё одеяло. Мгновения тишины длились недолго, потому что буквально через несколько минут весь детский лагерь взорвался от громкой волны музыки, доносящейся из одного из домиков.  — Что за пиздец? — Сону подскакивает с места, запинается об своё же одеяло и распластывается на полу. — Это что, блять, такое?  — Конец света, — огорчённо бормочет Сонхун, потирая сонные глаза. — И конец спокойного существования.  — Вот я им щас! — Сону, поднявшись с пола, потирает ушибленное бедро. — Не дают отдыха мирным людям!       Сонхуну, наблюдавшему за одевающимся другом, не оставалось ничего иного, как последовать его примеру. Не бросать же товарища в беде, не отпустишь одного на разборки. Сердце подсказывало Сонхуну, что этой ночью нужно ждать неприятностей, потому что он прекрасно понимал кто именно закатил вечеринку на весь лес, что окружает детский лагерь.       И снова оно, сердце, сделав кувырок, полетело куда-то в район пяток, когда они с другом открыли дверь домика, из которого доносилась музыка. В центре комнаты — Ники. Вокруг него несколько девушек-вожатых, глядящих влюблённо, глотающих буквально каждый его звук. На полу две мощные колонки, притащенные диджеем местных дискотек, а ещё куча выпивки и закусок на столах, приволоченных из столовой. Романтика лагерных вечеринок — она такая.       Прекрасно понимая, что не обойдётся без скандала, но и не желая преждевременно вступать в полемику, Сонхун подходит к колонкам и выкручивает громкость примерно на половину в минус. Мир затихает. Всё внимание приковано лишь к Паку, а ещё к Ники — все следят за реакцией. Пара глаз цвета дёгтя сталкивается с парой карих — искра, буря, безумие.  — Добавь обратно, — содержательно и строго. — Второй раз повторять не стану.  — И не придётся, — многозначительно и холодно. — Вы не одни на территории лагеря.       Сонхун разворачивается на пятках, спиной чувствует прожигающие взгляды нескольких пар глаз, а особенно одной пары — цвета обжаренного миндаля. Ловит на себе удивление Сону, тот стоит, чуть приоткрыв рот, ведь шёл разбираться на вечеринку сам, а Пак отчего-то решил всё взять в свои руки.       Ники же тем временем подаёт головой знак одному из вожатых, самому крупному физически, что стоит недалеко от двери. Тот понимает без слов и преграждает все пути для отступления, закрыв дверь на ключ. Сонхун усмехается жесту, меняет маршрут в сторону окна, ведь оно открыто, а оставаться в этом логове он не намерен.  — Стой, — окликает смельчака вечера Ники, когда Сонхун уже подходит к распахнутому настежь окну. — Останься.       Сонхун и Сону замирают. Первый оборачивается, ловит миндальный взгляд, смотрит в упор. Ники оставляет бокал с янтарным напитком на столике, шагает в сторону Сонхуна.  — Есть предположение, — начинает Ники, осматривая виновника зависнувшей вечеринки с головы до ног, — что ты такой злой из-за того, что не умеешь расслабляться.  — Злой? — переспрашивает Пак, искренне удивляясь. — Я? Злой?  — А какой же? — фыркает Ники. — Любая собака в нашем университете знает, что к Мистеру Хладнокровие лучше не подходить. Укусит.       Глаза Сонхуна превращаются в щёлочки, он смотрит на Ники с недоверием, складывает руки на груди, невербально показывая отрицание услышанного.  — Ты меня совершенно не знаешь, — выдаёт наконец Пак. — Не делай выводы о людях, с которыми у тебя ни одной точки пересечения.  — Это не выводы, а предположение, — парирует Ники. — Проверим?       Сонхун снова щурится, Сону, что стоит рядом, — тоже. О какой проверке идёт речь? Напиться и упасть мёртвым сном, как происходит на большинстве вечеринок? Пак наслышан. Пробовать на себе нет никакого желания.  — Каким же образом? — задает вопрос Сонхун. — Предлагаешь напиться до голубиного визга?  — Никогда не слышал, как визжат голуби, но ладно… — Ники забирает стакан с алкоголем у стоящей рядом девушки. — Напиваться необязательно, выпить — первый пункт из трёх.  — Пункты? — Сонхун усмехается. — Что за игру ты ведёшь?  — Я не собираюсь вести с тобой игры, Мистер Зануда. — Ники закатывает глаза и цокает. — Но я могу помочь тебе расслабиться.       У Сонхуна дёргается кадык от крайних слов. Что греха таить, дёргается не только кадык… Тем не менее, интерес берёт верх, ведь этот задира сегодня впервые разговаривает с ним более-менее адекватно.  — Оставшиеся два пункта?  — Провести в этом доме всю ночь, — отвечает Ники. — И третий, самый интересный пунктик — игра в карты.  — На раздевание? — язвит Сонхун.       У Ники на секунду округляются глаза, вспыхивают каким-то огнём, что не ускользает от взора Пака.  — Нет. — Качает головой. — На желания.  — По рукам, — выдаёт Сонхун, сам от себя не ожидая. Похоже, усталость за этот месяц так сильно повлияла на организм, что мозг решил пойти ва-банк, не оставляя своему хозяину право выбора.       Ники ухмыляется, передаёт стакан с алкоголем в руки Сонхуна, бросив краткое «удачи». Пак залпом опрокидывает в себя содержимое, морщится, немного закашливается, закусывает мандарином, что успел подать Сону. Ловит на себе миндальный взгляд. Сонхуну кажется, что он душу бы отдал за эти глаза; кажется, что он бы пожертвовал всем, что имеет, чтобы Ники вот так смотрел на него. С интересом. Сонхун готов стать небом, чтобы наблюдать, как Ники шагает по улицам, как возвращается домой поздно ночью после очередной вечеринки… Пак так и рассматривает его в упор, пока не чувствует толчок в плечо от Сону, друг бормочет «отомри» и Сонхун отводит взгляд.  — Что ж! — Ники обращается ко всем присутствующим. — Веселье начинается!       Дальнейший час пролетает совершенно незаметно. Ники снова сидит в окружении девушек, а Сонхун наблюдает, постепенно напиваясь. Музыка, обратно выкрученная на всю громкость, разносится по территории лагеря, и хорошо, что единственными ближайшими соседями вечеринки являются белки, которые уже, вероятнее всего, заткнули себе уши орехами, дабы не слышать отголоски происходящей вакханалии. Сону, выпивший три или четыре бокала вина, уже сидит у стены, мирно посапывая, а Сонхун, решивший, что пора отвести друга в их домик, шагает в сторону двери, чтобы предварительно её открыть.  — Сдулся? — Голос Ники разносится за спиной и пробирает до мурашек. Заметил.  — Ни за что. — Сонхун разворачивается вполоборота. — Отведу друга и вернусь.  — Не вернёшься — проиграешь.       Сонхун, подхватывая Сону за локоть, хмыкает: а ещё говорил, что не ведёт никакие игры.       Благополучно уложив друга спать и укрыв одеялом, Сонхун снимает с себя джинсовую куртку, которую надел, собираясь на «разборки», остаётся лишь в чёрных джинсах с прорезями на коленях и такой же чёрной футболке, обтягивающей тело. Он поправляет волосы цвета угля, бросает на себя взгляд в зеркало и отправляется обратно — в логово, из которого так рьяно хотел сбежать в начале вечера.       Его возвращение замечают, девчонки ухают, а Ники, стоящий спиной, оборачивается. Удовлетворённо кивает — Пак не обманул.  — Что насчёт третьего пункта? — Ники подходит к Сонхуну, когда тот забрасывает в рот очередные дольки мандарина.  — Есть встречный вопрос, — отвечает Пак. — Ты говорил о желании. Кто же будет его выбирать?  — Независимая сторона. Кто-нибудь из моих девчонок, раз уж твой друг так быстро отправился на ночлег.  — Идёт.       Карточная колода, появившаяся из ниоткуда, быстро раздаётся на двоих. Каждый из игроков получает по определённому количеству карт, каждый старается спрятать свои от чужих глаз. Ход за ходом, напряжение лишь нарастает, девчонки пищат — хотят поскорее придумать наказание для проигравшего. Сонхун держится молодцом, до самого финала держится, ему никогда не везло в карточных играх, но сейчас, будто под влиянием сидящего напротив очарования, фортуна к нему благосклонна, потому он сбрасывает все карты, успев выйти из игры. Проигрывает Ники.  — Чертовщина, — шипит он, не понимая ничего, ведь ему наоборот — в играх всегда везло.       Сонхун же сейчас думает лишь об одном: очень жаль, что он не может выбрать желание/наказание. Уж он бы отыгрался за всё… За год учёбы, когда на него не обращали внимание; за месяцы обучения в школе вожатых, когда его задирали и бесконечно называли «серым бобром»; за месяц, проведённый в детском лагере, когда его снова игнорировали. За эту ночь, в которую его буквально взяли на слабо, вынудив остаться здесь до самого утра, пить алкоголь и играть в чёртовы карты.  — У меня есть идея! — восклицает Джису — самая проницательная из вожатых. Она давно наблюдала за взаимодействиями Сонхуна и Ники, наблюдала и молчала. Она, как девушка, любящая шипперить всё, что шипперится, а что не шипперится — раскачивать и начинать шипперить; как девушка, знающая толк в гейских дорамах и лакорнах, принимает, по её мнению, умопомрачительное решение. — Объятие! Заданием будет объятие Ники и Сонхуна. — Джису сама себе хлопает в ладоши, радуясь собственной сообразительности.  — При чём тут я? — Хмурится Сонхун. — Это он проиграл, он должен выполнять.  — Потому он и обнимет первым, — воодушевлённо выкрикивает затейница.  — По-моему, это слишком просто для них, — вставляет её подруга — Джинни. — Простое объятие. Какой в этом толк?  — И что же ты предлагаешь? — спрашивает Джису. — Выдвигай варианты получше.       Сонхун и Ники молчаливо наблюдают за дебатами девушек, пока те спорят, перебирают варианты. Кто-то встаёт на сторону Джису, а кто-то считает как Джинни, думая, что это слишком лёгкое задание.  — Решено! — восклицает Джису после десяти минут перепалок. — Основа задания останется той же — объятие. Но… Это действительно слишком просто, потому проигравший будет до конца вечера привязан к своему оппоненту.  — В смысле привязан? — в один голос восклицают Ники и Сонхун. — Что за дела?       Девушка смеётся и объясняет, что они по доброте душевной оставят парням по одной свободной руке: Сонхуну левую, так как он правша, а Ники — правую, так как он левша. Две же другие руки их, как и корпусы, будут привязаны друг к другу, покоясь на талиях и тем самым обнимая. Возражения не принимаются, а потому кто-то уже расталкивает дремавшего на детской кровати диджея, чтобы он раздобыл крепкую верёвку. Тот сонной амёбой плетётся в свой домик и скоро возвращается с верёвкой, толщиной чуть ли не с канат. Диджей в этом лагере по совместительству ещё и местный физрук.  — Очень коварно с твоей стороны, — обращается Ники к Джису, когда диджей/физрук связывает их с Сонхуном. — А если я захочу в туалет?  — Вы же мальчики, — прыскает со смеху девушка. — Поможете друг другу.  — Коварно, — подтверждает Сонхун. — Я как-то не собирался наблюдать, как он опустошает мочевой пузырь.  — Больше не пьём, — отзывается Ники. — Я в туалете был час назад. До утра продержусь.  — А я нет! — возмущается Пак, пока диджей потуже затягивает узлы, связывающие двух проигравших. — Я вообще победил. Какого хрена?       Ворчит Сонхун, разумеется, лишь для вида. В душе он ликует! В душе он парит, летает радостной разноцветной бабочкой над этим логовом, в которое несколько часов назад пришёл разбираться. Он бы и на неделю согласился быть связанным с Ники, что там до утра… Он бы с радостью нитками пришил их друг к другу за одежду, а лучше бы прошёлся швами по сердцам, соединяя их в одно. Но это лишь мечты. Настанет утро, всё закончится, Ники снова перестанет его замечать, или же снова будет задирать, а пока… Пока это только их ночь.  — Жаль, твой друг не видит этого зрелища, — изрекает Ники, когда они синхронно присаживаются на одну из кроватей.  — Почему?  — Поржал бы надо мной. Всем нутром чувствую, как он меня не переваривает.       Проницательно. Сону, разумеется, являясь преданным другом, недолюбливает того, кто делает Сонхуну больно, того, кто подшучивает, или же вовсе игнорирует, притворяясь, что Пак — пустое место.  — Есть такое.  — Какое плохое зло я ему сделал? — Ники тянется свободной рукой к стакану с плещущейся карамельной жидкостью. — Не понимаю.  — И я, — лукавит Сонхун. — Ты же говорил, что больше не будешь пить.  — Ты сам сказал, что не выдержишь с туалетом до утра, — хмыкает Ники. — Значит, и мне бояться нечего. Подумаешь… Мы действительно оба парни. Что такого?       «Да, только один из нас гей», — думает Сонхун. А это в корне меняет ситуацию.  — Ну как вам? Нравится? — подшучивает Джису — виновница происходящего сумасшествия. — Может, покрепче вас связать? — У девушки загораются глаза.  — Может, тебя засунуть в спальный мешок и выкинуть в лес на съедение волкам? — язвит недовольный Ники.  — Ладно, ладно, голубки. — Смеясь, девушка подскакивает с места. — Я уже убегаю спать, а вам хорошо провести эту ночь!       Гости вечеринки постепенно начинают расходиться. Вообще, Ники планировал сидеть до самого утра, но все, будто сговорившись, уже отправляются по своим домикам. Музыка становится фоном, который разбавляет шум деревьев за открытыми окнами. Столики с выпивкой пустеют, потому что гости забирают бо́льшую часть с собой. Зачем только она им, если они отправляются спать? Кажется, кто-то всё-таки сговорился.  — Если ты тоже решишь спать… — начинает Ники.  — Не решу, — перебивает его Сонхун. — Не для того я впервые в жизни пришёл на вечеринку, хоть и на довольно странную.  — Впервые в жизни? — удивляется Ники. — Чем же ты занимался все эти годы?  — По-твоему, жизнь заключается в веселье? — усмехается Сонхун. — Есть масса всего интересного помимо ваших тусовок, наполненных алкоголем и развратом.  — Что-то имеешь против разврата? — провокационно спрашивает Ники, а подумав, добавляет: — И алкоголя?       Сонхун тяжело сглатывает, косится на привязанного крепкой верёвкой собеседника. Чувствует, как внизу живота начинает тянуть, ведь к нему постепенно приходит осознание и вся острота ситуации. Они вдвоём в домике. Они привязаны друг к другу так крепко, что развязать их сможет только тот самый физрук, который проспится лишь к обеду. Они немного пьяны, а ещё на дворе ночь — самое лучшее время для откровений. И действий. Сумасшедших порой, ведь за них можно крепко получить… Но получать одной рукой не страшно.       Именно поэтому Сонхун решает ответить на вопрос отнюдь не словами, а делом. Их положение не даёт развернуться друг к другу, но голова и одна рука — свободны. Пак поворачивается на ожидающего ответа Ники, задерживает взгляд на его губах, что подсвечены светом бледной луны, ведь ребята, уходя из домика, выключили все лампочки. Замечает, что Ники тоже подозрительно долго смотрит на губы Сонхуна, и Пак, понимая, что живёт один раз, а одна рука всё ещё свободна, чтобы в случае чего отбиваться, не даёт сообразить ни себе, ни миндальному взгляду напротив, и целует. Сперва аккуратно касается губами чужих, понимает, что сопротивления не случается, правда, как и ответа, а потому, набравшись смелости (спасибо янтарной жидкости в крови) — повторно впивается губами в губы Ники, на этот раз получая ответ.       Верёвки, связывающие двух людей, — ничто в сравнении с тяжёлым узлом, завязавшимся внизу живота. Губы Ники — самый сладкий яд, от которых оторваться — грех. Свободная рука оказывается на щеке, оглаживает удивительно нежную кожу без единого изъяна, зарывается в русых волосах… Шея немного затекает в неудобном положении, но когда горячий язык проникает внутрь, когда влажные губы оказываются мишенью, на которой смыкаются зубы, прикусывая — остальное кажется мелочью и ничего не стоящей пылью.  — Кажется, ты в прямом смысле понял мой вопрос, — шепчут горячие губы, а рука Ники оказывается на шее Сонхуна. — Я немного не это имел в виду, но…  — Но тебе пора замолчать.       Сонхун снова целует, с бо́льшим напором, со всей страстью, что хранил где-то правее сердца все эти месяцы, ставшие персональной вечностью. Целует до звёздочек, до тяжёлого дыхания, до тихого стона Ники, становящегося зелёным светом для дальнейших действий.  — Когда я предлагал тебе расслабиться, я тоже не имел в виду всё это, — бормочет Ники, уткнувшись лбом ко лбу, пока рука Сонхуна блуждает по его бёдрам. — Я ведь не…  — Не говори мне, что ты не бисексуален, — перебивает Сонхун. — Ты только что доказал мне обратное. Вставай.       И Ники встаёт. Он неожиданно для себя становится ведомым, но ему так сильно хочется сейчас слушаться того, чьи глаза цвета дёгтя, чей запах — в самое сознание и до мурашек. Сонхун пахнет хвоей. Туалетная вода? Кондиционер для одежды? Кожа, пропитанная окружающим лесом? Неважно.       Ники встаёт, а Сонхун, извернувшись так, насколько позволяет их положение, снова целует, параллельно тянется рукой к паху Ники, вызывая у того новый приглушённый стон.  — Чёртов Мистер Хладнокровие, — шипит Ники, когда Сонхун одной рукой расстёгивает ремень на его джинсах. — Дверь даже не закрыта. Ты что творишь?  — Кажется, ты упоминал сегодняшним вечером слово разврат?       Сонхун не любит общество. Сонхун интроверт. Сонхун любит вещи серого и чёрного цвета и ненавидит выделяться из толпы. Но кто сказал, что он скромный? Кто сказал, что он постесняется сделать то, что происходит здесь и сейчас, пусть и под влиянием небольшого количества алкоголя?       Свободная рука уже избавляет Ники от джинсов, а пристальный взгляд наблюдает за реакцией. У Ники расширяются зрачки, это заметно даже в полумраке, когда Сонхун обводит пальцами головку, а потом обхватывает, двигается по всей длине, сильнее сжимает. Рука Ники, что в неволе, впивается в бок Сонхуна, а сам он шипит, хочет целоваться до потери пульса, но их положение позволяет заниматься лишь чем-то одним.  — Какого чёрта ты так горяч? — шепчет Ники в район шеи, тянется чтобы прикусить кожу. — Блядский Сонхун… Откуда ты только свалился на мою голову…  — Из школы вожатых. — напоминает Пак. — А изначально — из университета.       Разрядка накрывает волной, подобно раскалённой магме, и Ники сейчас готов продать душу самому дьяволу, лишь бы оттянуть момент, лишь бы запечатлеть его, ведь он не испытывал ранее и доли подобного. С девчонками — неплохо, но только сейчас Ники понимает, что всё это было ничем в сравнении с происходящим. Сонхун — чёртов искуситель, он снова вгрызается в губы, помогает натянуть джинсы, вытирает руку найденной салфеткой, а потом заявляет, что пора завалиться спать. Вот так неожиданно, без продолжения, без взаимного петтинга.  — Не нужно благодарностей, — гордо заявляет Пак на предложение Ники. — Не чувствуй себя обязанным.       У Сонхуна большой соблазн согласиться, но что-то внутри подсказывает, что хоть он и не девчонка, у которой, как говорят, должна быть своя изюминка, но тоже не лыком шит, а значит, надо заинтересовать, заинтриговать, сделать что-то неожиданное. А ещё он не хочет, чтобы Ники жалел наутро. Чтобы сокрушался о случившемся, ведь Сонхун абсолютно уверен, что в таких, как он, не влюбляются. Даже под действием алкоголя. Не Ники точно.       У Ники целая очередь из девушек модельной внешности, куда до них Сонхуну — непримечательному студенту, живущему в книгах? Эта их ночь — скорее исключение, некий сбой в системе, а завтра всё встанет на свои места, так зачем Сонхуну создавать для Ники ненужные сожаления?  — Дурак, — шепчет Ники, когда они вместе, рядышком, всё ещё связанные, укладываются на одну из кроватей, и Сонхун засыпает. — Какой же ты дурак, Пак Сонхун.

✴︎✴︎✴︎

      Сонхуну кажется, что он не чувствует половину своего тела. Рука его, всю ночь обнимающая Ники, занемела и стала ватной. Шея противно ноет, а корпусом вовсе пошевелить невозможно. Проснувшись первым, он понимает, что ему необходимо как можно скорее сходить в туалет. За окном давно рассвет, птицы щебечут во всё горло, а Ники до сих пор спит сном ангела. С трудом повернув голову, Сонхун, как он думает, наслаждается последними мгновениями такой близости. Рассматривает лицо, родинку на подбородке, хочет свободной рукой дотянуться до волос, но не может — тело совсем отказывается с ним сотрудничать.  — Ники, — шёпотом, чтобы не испугать. — Ники, мне нужно в туалет.  — М? — Ники открывает один глаз, щурится, несколько секунд смотрит, пытаясь всё вспомнить. Вспоминает. — А ты долго продержался.  — Сам удивляюсь.       Парни с трудом поднимаются с кровати и отправляются в домик диджея, чтобы тот поскорее отвязал их друг от друга. И Сонхун этому очень рад, вот только можно было бы отвязать друг от друга, привязав при этом сердца…  — Как ночка? — Диджей, развязывая мучеников, не упускает шанса подколоть. — Жаркая выдалась?  — Очень, — отвечает Ники, посматривая на Сонхуна. — У меня — точно.  — А у тебя чего? — Физрук обращается к Паку. — Не жаркая?  — Смотря с какой стороны посмотреть, — честно отвечает Сонхун, не отводя глаз от Ники.  — Готово! Свободны, голубки! — Диджей развязывает последний узел.  — Вот тебе! — Ники отвешивает тому пинок под зад. — Зачем так туго? Можно было послабее немного?  — Да иди ты! — Обижается физрук. — Я вас освободил, а ты ещё и недоволен.  — Мы так не… — Ники осекается. — Ладно.  — Спешу вас покинуть, — отзывается Сонхун, чувствуя, что мочевой пузырь уже слишком сильно настроен против него. — Увидимся.       Пак убегает, а Ники провожает его взглядом. На губах ещё остались фантомные поцелуи, он касается их подушечками пальцев, рассматривая стремительно удаляющуюся спину.  — Дурак.

✴︎✴︎✴︎

~На следующий день~

      Стук в дверь пробуждает Сону, заставляя оторваться от какого-то приятного сна, что решил сегодня случиться. Он недовольно поднимается с постели и идёт открывать.  — Отойди! — Ники, не спрашивая разрешение, обходит Сону и стремительно врывается в их с Сонхуном комнату. — Где он?  — Уехал. — Разводит руками Ким. — Ещё ночью.  — Блядство, — ругается Ники. — Что-нибудь передал для меня?       Сону смеряет его взглядом, качает головой, бормоча «придурки» и достаёт из ящика стола записку. Передаёт её Ники.       «Не хочу, чтобы ты о чём-то жалел. Не хочу мозолить глаза и напоминать о случившемся. Уезжаю, пока не началась новая смена, чтобы не бросать детей. То, что было в домике прошлой ночью — останется между нами, можешь не переживать».       Ники тяжело вздыхает и качает головой, а после, не попрощавшись, бросается прочь из домика. Не забирая вещей, садится в свою машину, на которой приехал в лагерь, заводит мотор и отправляется навстречу пыли дорог, чтобы догнать свою путеводную звезду, так внезапно решившую от него сбежать.       Несколько часов в пути, поднятые на уши родители по дороге… Хорошо, когда отец — генерал-полковник полиции и может раздобыть нужный адрес «друга». Ещё около часа в дороге по городским пробкам, и Ники на месте, перед заветной дверью с домофоном. Три цифры, четвёртая — вызов.  — Да.  — Открывай, Мистер Хладнокровие.       Несколько секунд молчания, а затем звук, оповещающий об открытии двери. Ещё несколько секунд в лифте на нужный этаж, а потом губы, попавшие по чужим без лишних вопросов.  — А говорят, японцы стеснительные, — как опьянённый, с улыбкой на лице проговаривает Сонхун.  — Я не из их числа.

✴︎✴︎✴︎

 — Да, Джису, привет. — Ники отвечает на телефонный звонок, пока они с Сонхуном лежат в его постели в обнимку, но более не связанные, а по доброй воле.  — Как дела, герой-любовник? — спрашивает девушка. — Ты на месте?  — Да. Порядок.  — Вот и славно, — радуется подруга. — Передавай привет своему Мистеру Хладнокровие!  — Передам. Обязательно передам, — отвечает Ники, целуя Сонхуна в оголённое плечо. — И да, спасибо за содействие.  — Если в следующий раз вас снова нужно будет связать, предлагаю облить верёвку клеем, чтобы наверняка! — смеётся Джису.  — Отличная идея, — поддерживает Ники. — Но, думаю, не понадобится.  — Я рада, — искренне и улыбаясь. — Надеюсь, отныне у вас, двух придурков, всё сложится, иначе я лично оболью верёвку клеем и…  — Всё хорошо, я позабочусь об этом, — смеётся Ники.  — Супер. Я бы попросту не выдержала ещё нескольких месяцев нытья своего лучшего друга о том, что некий Пак Сонхун совершенно не обращает на него внимания, просто не выдержала бы, Ники, потому верёвку я таки… Приготовлю.       Трубка отвечает смехом и короткими гудками. Губы Ники снова оказываются на том, чьи глаза цвета гранита, а волосы — угля. На том, чьи родинки, рассыпанные по лицу, не давали покоя с самого первого дня, когда их взгляды пересеклись. На том, чьё сердце теперь в крепких руках и привязано самыми прочными верёвками.