Любовь не знает расстояний, не ведомы ей времена

Чёрная пелена содрогнулась от громкого женского плача. Казалось, он повсюду. Эхом отражался от невидимых стен и вновь возвращался ко мне в троекратном размере. Голос казался до ужаса знакомым и подсознательно я понимал, кому он принадлежит, но из-за неясности сознания меня не пробрал тот ужас, который должен пробрать. Я увидел перед собой проблески света. Они, подобно инею на стекле, охватывали тьму. Спустя мгновение передо мной открылось тёмное небо. К женскому плачу присоединились и другие звуки. Я наконец-то смог осознать происходящее: я лежал на сырой свежей земле, сзади стояла небольшая плита, меня окружали люди в чёрной одежде; кто-то из них держал платочки и зонты, кто-то вытирал слезы, а кто-то стоял, повесив голову. – Это я во всём виновата-а-а-а-а-а! Передо мной на коленях, сгорбившись над букетами цветов, сидела мама. Чёрная юбка, чёрный пиджак, чёрные перчатки, пропитавшиеся её слезами, и чёрная шляпа, которую она так не любила. Почему она плачет? Почему они все плачут? Неужели они не видят, что я сижу живой. Живой… живой ли? Разве я не умер, или то был дурной сон? – Мама, почему ты плачешь? – я постарался улыбнуться, но голос мой выдавал горечь. Я положил ей руку на плечо и… прошёл сквозь него. Мама продолжала сидеть и плакать, не обращая на меня внимания. Я содрогнулся от ужаса. – Мама! Ты слышишь меня, мама! – продолжал звать её. Но она лишь сильнее разрыдалась, продолжая повторять: – Это я его убила! Я… он… он сделал это из-за меня-а-а-а! Я продолжал отчаянно пытаться обнять её. Кричал ей в ухо, но она словно не чувствовала, не видела меня. Никто не видел меня. Сзади к ней подошёл мужчина и положил маме руку на плечо. Я увидел его лицо, и глаза мои задрожали от подступающих слез. – Дорогая, пожалуйста, идём, – прошептал ей папа. Взгляд его был полон печали и искренности, какой я никогда не видел, когда мы были вместе. Сейчас он нежнее и бережнее относился к маме. Она ласково взяла его руку и поднесла к мокрым щекам. Папа, не раздумывая, стер слезы и обнял маму крепко, будто этим объятием он хотел снять груз с её сердца. Мама обняла его в ответ и спрятала лицо в плечо, озябшими пальцами сжимая пиджак папы на спине. Я впервые видел столь открытые отношения между ними. Меня распирала обида и злость, что в этот момент я не могу быть с ними. – Стойте, а я? А как же я? – продолжало срываться с моих дрожащих губ. Но окружающие были глухи к моим словам. Они повернулись спиной и медленно поплелись вдаль. Я кричал им вслед и лил слезы. Я бежал за ними и хватал их за спину, но руки проходили, словно сквозь воздух. Сбившись с ног, я поскользнулся и едва не врезался в надгробную плиту. Уже тогда, стоя на коленях, я наблюдал за их отдаляющимися фигурами. Из груди вырвался протяжный рёв, и стая птиц на дереве взмыла в небо. Разве так выглядит жизнь после смерти? Где раскалённые котлы? Где лава, омывающая грязные души? Где пламя, не щадящее тело? Разве не это ли называется адом – местом, где я и должен пребывать после трусливого побега от жизни на земле? Нет, для таких, как я, приготовили ад страшнее – одиночество. Срок его неведом. Я обречён на скитания и отчаяние. Разве это не страшнее ада, где подвергают пыткам физическим? На надгробной плите стояла дата: «23.01.17» – дата моей смерти. Когда я посмотрел на эти знаменательные цифры, в душе моей образовалась пустота. Жизнь среди людей закончена, но жизнь на земле продолжается. Я не знал, куда идти. Не было пристанища, где я хотя бы на мгновение мог успокоиться. Но тут в голове высветился заброшенный домик, в котором я побывал накануне вечером. Я направился туда. Внутри тепло и сухо. Уют царит в каждом уголке. В моих глазах этот затхлый домик превратился в роскошный дворец. Я прошёл в комнату, в которой мне довелось испытать покой. Однако же… одеяло, каким я был укрыт наутро… оно аккуратно сложено. Я подошёл к столику возле окна и провёл пальцем – ни пылинки. Тень сомнения, что здесь кто-то живёт, исчезла без следа.