До конца и после

Только один из тысячи, говорит Соломон, Станет тебе ближе брата и дома, Стоит искать его до скончания времен, Чтобы он не достался другому. Девятьсот девяносто девять других Увидят в тебе то, что видит весь свет. А Тысячный не откажет в объятиях своих, Даже когда целый мир говорит тебе «нет». Девятьсот девяносто девять бросят тебя, Не стерпев насмешек и злости, А Тысячный, бесконечно любя, Будет рядом у эшафота — и после! (Р. Киплинг)

Восьмого мая, через две недели после аварии, реактор на взорвавшемся энергоблоке Чернобыльской АЭС вновь пробудился. В то утро председатель аварийной комиссии Борис Щербина разыскивал своего друга, профессора Валерия Легасова, чтобы поговорить с ним о вещах, не касающихся радиации, политики и Чернобыля. Он не знал, как начать разговор, поэтому долго ходил по палаточному лагерю военных, собираясь с духом. Где-то на перегоне между палаткой-кухней и палаткой-штабом его разыскал начальник химических войск Украины Пикалов. Всегда спокойное и деловитое лицо Пикалова сейчас подергивалось. — Что такое? — спросил Щербина, недовольный тем, что его потревожили. — У нас новые очаги, — с волнением сообщил Пикалов. — Засекли выброс. Валерий Алексеевич полетел на реактор. Щербина перевел взгляд туда, куда указывал генерал-полковник, и увидел одинокую точку вертолёта, зависшую на высоте нескольких сотен метров над разрушенной крышей станции. В этот момент ему показалось, что его сердце проваливается в какую-то бездонную чёрную яму. — Что ты делаешь? — закричал он, будто Легасов мог услышать его отсюда. — Остановите его! — обернулся он к Пикалову, который теперь смотрел на него дикими глазами. — Да сделайте хоть что-нибудь! Там двенадцать тысяч рентген… Это верная смерть! Там не может работать никакая техника… Вертолёт начал снижаться. *** Двумя неделями ранее. Борис Щербина — Борис, не сочти за фамильярность, ты женат? — спросил Легасов, когда они вечером сидели в палатке оперативного штаба Припяти и приклеивали на карте бумажные ярлычки с показателями. Радиоактивность еще немного снизилась, и это позволило им сделать перерыв — впервые за день. Из незараженной зоны только что пригнали бойлер с питьевой водой, и Валерий принес с кухни два стакана чая — себе и своему товарищу по несчастью. У Щербины был усталый вид, и он хмурился сейчас больше обыкновенного. — Я овдовел два года назад, — ответил он сухо. — Прости. Мне жаль, — сказал Легасов и осторожно поставил возле него стакан. — Все нормально. Мы уже не были близки в последнее время, — ответил Щербина. — Я просто должен был ходить с кем-то на торжественные приёмы. Но Легасов все равно выглядел смущенным. — Я положил тебе сахар. Два кусочка, как ты любишь, — сказал он тихо, извиняющимся жестом касаясь руки Щербины. — Всё нормально, — повторил тот. — Почему ты спрашиваешь? — Просто я думаю… — Легасов немного помедлил. — Это прозвучит странно. Но мне кажется, ты нравишься Ульяне. Щербина невольно поморщился. Эта вездесущая Хомюк из Белоруссии с первого дня вызвала у него много вопросов. Его раздражала ее настойчивость, ее желание лезть во все дела, раздражало то, как быстро она втёрлась в доверие к Легасову, Стасюку, Пикалову и остальным. Только Щербину до сих пор не проняло её обаяние, и она всячески старалась компенсировать качество их общения количеством. А вчера буквально взяла его измором, рассказывая, сколько рентген выдают датчики в Припяти. Он вяло отбрыкивался, уверяя, что сначала надо остановить самые опасные процессы в реакторе, а потом — дезактивировать город, из которого и так уже всех выселили. За этим спором их застал Легасов — и сразу принял сторону Хомюк. Поэтому сегодня они наносили разметку на карту — Щербина пошёл навстречу своим коллегам в этом вопросе. Но неужели Легасов решил, что проныра Хомюк теперь входит в состав аварийной комиссии? Да, она давала дельные советы, но на этой войне она была добровольцем, и отвечать головой за всё сделанное и несделанное предстояло не ей. — С чего ты взял? — спросил Щербина у Легасова. — Логический довод. Недавно мы с ней разговаривали, и она сказала, что приехала сюда ради одного человека. — И с чего ты решил, что речь обо мне? — удивился Борис. — У нее нет тут знакомых, — пожал плечами Валерий. — А к моменту ее приезда по радио уже объявили о катастрофе и назвали фамилию председателя аварийной комиссии. Ты совершенно уверен, что не встречался с ней прежде? — Такую занозу в заднице я бы запомнил, — проворчал Борис. — Только и слышишь, дайте то, сделайте это… Уверен, она еще нам даст прикурить… Он взял свой стакан и впервые за день улыбнулся: чай был что надо — не холодный и не горячий, достаточно сладкий и достаточно крепкий. Если бы он знал тогда, что Валера полетит к реактору, он непременно признался бы ему, что в тот день, сидя с ним плечом к плечу и грея руки о стакан чая, он чувствовал себя счастливым. *** Пророчество Щербины сбылось. Ульяна, находившаяся в Зоне нелегально, развила бурную деятельность — и это стало мешать его работе. Для начала она решила пригласить в Чернобыль прессу. Это вывело Щербину из себя. Не потому, что идея была плохая, а потому что время было выбрано неудачное: накануне прибыли вагоны со свинцом и пришлось контролировать их разгрузку — так что он провел почти бессонную ночь. С утра, пошатываясь от усталости, он заполнял последний отчет для Москвы и думал только о том, чтобы прилечь на несколько часов, когда полог, закрывающий вход в штабную палатку, с неприятным треском разошелся и явил ему Ульяну Хомюк. Следом за ней показался Легасов. То, что эта парочка явилась вместе, само по себе сулило Щербине большие неприятности. Говорил Валерий, но Щербина сразу понял, чья это идея, и сверлил взглядом лицо Ульяны. — Какие еще журналисты в Зоне? — взвился он, не дослушав. — Нам что, и без того мало беспорядков? — Мы пригласим только самых толковых и опытных, — попытался возразить Валерий. — Иначе тут действительно соберется кто попало. Нужно постоянно публиковать сводки с места аварии в газетах. Я бы рекомендовал «Правду» и «Известия»… — Если ты хоть что-то скажешь, КГБ этого так не оставит. И я не стану за тебя заступаться, — перебил Щербина зло. — Тебя пригласили сюда в качестве эксперта по реакторам. Мне нужно тебе напоминать, что ты отвечаешь за разработку мер ликвидации? — Не нужно, я это помню, — ответил Легасов хмуро. Не прибавив больше ни слова, он ушел. Щербина остался в обществе Ульяны. — Вы все еще здесь? — спросил он. — Ни за что не поверю, что вы только и умеете ругаться и приказывать, — сказала Ульяна примирительно. — Попробуйте раздобыть за час пять тысяч тонн бора и песка, не ругаясь и не приказывая. Я тут жизни спасаю, — ответил Щербина раздраженно. — Вы сами знаете, что профессор Легасов прав, — продолжала гнуть свою линию Ульяна. — Нужно, чтобы люди узнали от вас, что именно происходит. Иначе информация пойдет в Советский Союз с Запада, искаженная домыслами. Сколько людей уже пострадало от нашего молчания? Это преступный произвол с вашей стороны — скрывать информацию. Она говорила спокойно и твердо, но Щербина взбесился окончательно. — Мы здесь солдаты и выполняем приказы! — воскликнул он, наступая на нее. — Я не шутил, когда говорил про КГБ. Ваш профессор Легасов, — он нарочно выделил голосом это «ваш», — и без того ходит по лезвию. Его включили в состав этой комиссии, хотя он даже не специалист по РБМК. Вы хотя бы понимаете, что это значит? — Да, я понимаю, — смягчилась Ульяна. — Вы хотите защитить его. Но единственное, что вы можете сделать для него — позволить говорить правду. Доверьтесь ему. Он всё сделает правильно. Сейчас, по прошествии времени, Щербина уже знал, что Ульяна была права: он думал, что сможет уберечь Легасова, если будет его контролировать. Но проще было поймать ветер в трехлитровую банку, чем заставить Легасова отказаться от правды. *** — Валера… А ты — женат? — спросил Борис. Они сидели друг напротив друга в креслах в гостиничном номере Щербины и ждали звонка из Москвы. Валера, как обычно, курил, скользя в пространстве рассеянным взглядом, ворот его куртки был небрежно расстегнут и открывал шею до ключиц — галстука на нем не было. Щербина уже устал бороться с ним — и признал, что внешний вид здесь не имеет никакого значения — только поступки. Но сам, как председатель аварийной комиссии, по-прежнему был аккуратно причесан и носил под военной курткой белую рубашку и галстук. Легасов удивленно посмотрел на него. — Мы разошлись, и давно, — ответил он. — Жену раздражал мой трудоголизм, и она решила, что добьется моего внимания только через суд. Так что я платил ей алименты и каждое воскресенье забирал к себе дочку. Это оказалась правильная стратегия, — он слегка пожал плечами. — Благодаря этому мы с дочерью стали общаться. Правда, теперь я снова один — дочь вышла замуж, и мы видимся очень редко… Но она завела мне кота, чтобы я не так скучал без нее. Щербина засмеялся, и Легасов, глядя на него, тоже не смог сдержать улыбку. — А почему ты спросил? — Это странно, — тотчас откликнулся Щербина. — Но я думаю, ты нравишься Ульяне. Легасов уставился на него как на нечто диковинное. — Мы просто коллеги, — возразил он наконец. — Так уж и просто? Когда мы давеча разговаривали о журналистах, она буквально набросилась на меня после того, как ты ушел, — ответил Борис. — И говорила такие вещи, которые не говорят о коллегах. — Вот как, — только и произнес Валерий. Борис был ему благодарен за то, что они не стали вновь развивать тему о журналистах. На самом деле он просто хотел снять напряжение перед разговором с Горбачевым. Но сам не заметил, как произнес: — Ну, я-то не слепой! К тому же, могу ее понять. Ты замечательный человек, Валера. Смелый, не боишься трудностей. С тобой интересно общаться. Ты никогда не повышаешь голос — даже в этом сумасшедшем месте. В тебе столько обаяния — кто смог бы устоять? И, наконец, ты добр и справедлив. Почему, ты думаешь, люди не идут напрямую ко мне, а предпочитают решать все вопросы через тебя? — Я не… — начал Легасов смущенно. — Не трать времени на аргументы. Я прав, — заверил Щербина и только теперь подумал, что такие вещи тоже нечасто говорят коллегам. Вторая мысль была о том, что Валера действительно настолько хорош, как он только что сказал. А третья — что они сидят слишком близко друг к другу, что их разделяет всего несколько сантиметров и что, если чуть сдвинуть руку с подлокотника кресла, ее можно опустить на колено Легасова… Его будто кипятком обожгло. Он никогда не засматривался на мужчин — его взгляд не притягивали тела коллег и сослуживцев даже в банях, даже на дачах после обильных алкогольных возлияний — никогда со времен той истории подо Ржевом, которую он навсегда похоронил в своей памяти… Затрещал телефон, и все ненужные мысли выветрились. Борис поднял трубку чиновником, собранным и безэмоциональным. Звонок из Москвы сильно испортил обоим настроение. Горбачев не хотел ничего слушать и ни во что вникать, было понятно, что и на самом высоком правительственном уровне никакие серьезные решения приняты не будут, что они — горстка специалистов, брошенных на передовую ядерной катастрофы — должны справляться своими скудными силами. Из номера вышли угрюмые. Легасов выглядел таким потерянным, что Щербине захотелось сделать что-то непривычное — но у него не было в арсенале ни подходящих слов, ни подходящих жестов. Чтобы как-то разрядить обстановку, он сказал: — Говорить за сердце Ульяны я не стану… И продолжил совершенно серьезно: — Но за себя ручаюсь, что добьюсь пересмотра границ зоны отчуждения во что бы то ни стало. Мы вывезем отсюда людей, обещаю тебе. Он поймал благодарную улыбку Легасова, и это было лучшее, что осталось в его памяти в тот день. Если бы он знал тогда, что их ждет новая катастрофа и Валера полетит к реактору, он задержал бы его в дверях и признался, что одной такой улыбки достаточно, чтобы Борис свернул горы. Через несколько дней они действительно добились эвакуации районов, прилегающих к Чернобылю и вдоль бассейна реки Припяти. *** Начальник вертолетной части Стасюк принес сводки. Щербина кое-что уже научился читать, но сегодня это были незнакомые ему таблицы. Поэтому он подозвал к себе Легасова: — Валера, это что? Они делили рабочую палатку на двоих, поставив друг против друга два стола, так было намного удобнее. Легасов за своим занимался какими-то подсчетами к вечерней летучке, но сразу оставил дела и подошел к Борису. Заглянув ему через плечо, пояснил: — Это данные по концентрации в воздухе изотопов йода. По ним я определяю, не возникла ли где-то угроза повторного образования локальных очагов. Если начнется выработка короткоживущих изотопов, это будет означать, что в реакторе снова идут активные процессы. — Мы же ввели песок и бор! — воскликнул Борис. — Тонны песка и бора, сотни тонн. А теперь вводим еще и свинец. — Да, поэтому я надеюсь, что все будет нормально. Но не сбрасываю со счетов худший вариант развития событий. Видишь, в этих строчках прочерки. Если в них появятся какие-то цифры, это будет означать то, что я сказал. Новую угрозу, — указывая на нужную строчку карандашом, он оперся на плечо Бориса. Тот повернул голову, и лица их оказались совсем близко друг к другу. Валера облизнул пересохшие губы, — так он делал всегда, когда волновался. Щербина вдруг подумал, как давно у него не было секса. И что в последний раз именно вот такое, невозможное, запретное — случилось тогда, почти пятьдесят лет назад, в военной палатке, с одним на двоих кисетом махорки, под одним на двоих тонким клочковатым одеялом, накануне тяжёлого боя… Щербина сразу распознал природу своего желания, хотя Легасов ничем не был похож на того щуплого паренька, погибшего в наступательной операции подо Ржевом. Ну, разве что, — Валера в свои пятьдесят был так же мучительно прямодушен, как тот мальчик — в девятнадцать. «Кто смог бы устоять», — Щербина сам это произнес несколько дней назад, не понимая ещё, что подписывал себе приговор этими словами. Валера тоже почувствовал что-то — сгустившийся вокруг них воздух, крохотную перемену в ритме дыхания — и посмотрел ему в глаза. Это всё не ощущалось ни странным, ни противоестественным, ни грязным — это было так правильно… Борису нужно было только чуть-чуть податься вперед… Если бы он знал тогда, что Валера полетит на этот чертов реактор, он бы не стал терять время зря. Потянул бы его за воротник к себе — сделал то последнее, разделявшее их движение, поймал бы не успевший сорваться с губ удивленный возглас, провел по ним языком, передвинул руку на шею, удерживая мягко, но настойчиво, углубил поцелуй, отвлёк, другой рукой расстегивая на нем рубашку… Подтолкнул бы Валеру к столу, к наспех брошенным бумагам — они не были важны, реактор оставался тогда ещё в подкритическом состоянии, и можно было бы заняться любовью прямо на них. …Дверь палатки зашуршала, открываясь, и Щербина отпрянул. На пороге возникла Хомюк и поспешно извинилась. — Все в порядке, — ответил Щербина, внимательно изучая её лицо. Он силился понять, что именно она успела увидеть и что могла додумать, — а она старательно избегала его взгляда и смотрела на Валерия. — Мы уже закончили. Если вы хотите похитить товарища Легасова… — Это ненадолго, — сказала Ульяна. И Валерий ушел с ней, оставив Бориса в одиночестве и смятении. *** Щербина не знал, о чем говорили Легасов с Хомюк, но у них явно была какая-то своя тайна. Сразу после этого разговора Ульяна уехала из Припяти в Киев, оттуда — в Москву, а на следующий день Борису позвонили с сообщением, что она арестована: зачем-то она пробралась в больницу, куда несколькими днями раньше отправили пострадавших в Чернобыле пожарных и энергетиков, и устроила там скандал. Когда он рассказал об этом Легасову, то ожидал какой угодно реакции, но не этой: Валерий заявил, что летит за ней. — Что ты сможешь сделать? — попытался урезонить его Щербина. — Оставь, я работаю над этим. Он и правда уже сделал несколько звонков, но пока прогнозы были неутешительные. — Я пойду к Шаркову, — сказал Легасов. — Я работаю над этим, — повторил Борис, глядя на него с жалостью, как на несмышленого. Но Валерий вдруг шагнул к нему и взял его за руку, крепко сжимая запястье, — и Щербина осёкся. В серых глазах за линзами очков внезапно вспыхнул решительный холодный огонь. — Мы ее не бросим, Борис. И Щербина сдался: — Я полечу в Москву вместе с тобой. А дальше всё было похоже на сон наяву. Или на горячечный малярийный бред. Когда Легасов и Шарков стояли друг против друга в коридоре Дома советов, Борису было так страшно, что он впал в оцепенение и словно со стороны наблюдал происходящее. Голоса доносились до него как сквозь вату. Но даже эта вата не мешала понять — никто никогда на памяти Щербины не разговаривал так с главой КГБ. И, наконец, никто не выигрывал дело так — в считанные минуты, как это получилось у Легасова. Борис был все это время сосредоточен всего на двух мыслях: «Надо до последнего держать лицо» и «Я стою рядом с Легасовым, значит, меня посадят как его соучастника». Когда Шарков, досадливо кривя губы, бросил: «Можете приехать на Лубянку за своей напарницей» и зашагал прочь, Борис был все еще в этом сомнамбулическом состоянии. В нем же он вслед за Легасовым спустился по парадной лестнице Дома советов на улицу. Снаружи их ослепило яркое солнце. В его почти летних лучах Легасов вновь превратился в обычного человека, как будто не он четверть часа назад выдержал труднейшую из битв, как будто не он выдерживал каждый день проклятую ядерную катастрофу в Чернобыле. В этот момент к Борису вернулась способность что-то воспринимать. Он посмотрел на Валерия, будто увидел впервые — и в каком-то смысле для него так оно и было. Легасов щурился, и ветер ерошил его выгоревшие волосы. Он стоял на мостовой, такой привычный и такой обыкновенный, растрепанный, с небрежно повязанным галстуком, и не знал о себе — и никто из редких прохожих не знал о нем, — как он безрассуден и отважен и какой чистый огонь горит внутри него. Борис подумал, что единственным шансом не влюбиться в Легасова было бы никогда его не встречать. А значит, он сразу был обречён. Его вдруг охватил какой-то истерический восторг, балансирующий на грани с чувственным желанием. Ему захотелось сделать что-то сумасшедшее, сжать Валерия в объятиях, поцеловать его, прямо здесь, на виду у всех, — ему вдруг показалось, что они в каком-то другом мире, где всё возможно, где имеет смысл только правда. Он шагнул вперед, — и натолкнулся на взгляд Легасова как на стену. — Я догадываюсь, что ты мне скажешь. Что это может стоить тебе карьеры, — сказал Валерий тихо. — Но, если бы мы не пришли за ней, — никто не пришел бы. Щербина хотел возразить, но слова застряли у него в горле: он подумал, что Легасов, должно быть, по-настоящему любит Ульяну, если не побоялся рискнуть своей жизнью ради ее свободы. И сознание своей ненужности сдавило его грудь. Он попятился. — Я возвращаюсь в Припять, — сказал он хриплым от долгого молчания голосом. — Машина придет через полчаса, поеду на аэродром. Летишь со мной? — Я должен забрать Ульяну, — покачал головой Валерий. — Не знаю, в каком она состоянии. Не знаю, что они с ней делали. Надо будет устроить ее в гостинице или отправить домой, в Минск, — и, взглянув на вытянувшееся лицо Щербины, мягко добавил: — Я приеду вечером. *** Когда над брезентовым палаточным лагерем раздался шум вертолетных винтов, уже почти стемнело. Щербина провел летучку без Легасова, распустил всех — кого на дежурство, кого на отдых, и маялся без дела. Поэтому он поспешно вышел навстречу — и первым делом увидел в кабине вертолета бледную усталую Ульяну. «Зачем она здесь?» — подумал он с досадой, но помог ей спуститься с подножки. Следом появился Легасов, и Борис забыл про Ульяну. — Ты ужинал? — спросил Легасов, пожимая его руку. — Нет, ждал вас. Пойдем. Умираю от голода. — Ну а если бы мы вернулись еще позже? — сказал Валерий с мягким упреком. Щербина только вздохнул. Сумерки совсем сгустились, и Легасов взял Ульяну под руку, чтобы она не споткнулась о какую-нибудь кочку. Пока они приводили себя в порядок с дороги, Щербина разыскал повара — и им троим устроили в пустой кухне роскошный ужин. Все устали, но потрясения этого дня не давали им разойтись, словно эта ночь была последней, что у них осталась. Щербина первым сошел с дистанции и скомандовал отбой. Пока Легасов относил за всех посуду в кухонную мойку, Ульяна подошла к Щербине. — Спасибо, что заступились, — сказала она. — Знаю, это не в ваших правилах… Он лишь криво улыбнулся. — Это не я, благодарите Легасова. И отвёл ее в сторону, чтобы Валерий ненароком не услышал. — Я здесь главный, — напомнил он. — И это огромная ответственность, поверьте. Будет проще, если мне станут ясны ваши мотивы. — Я выполняю поручения профессора Легасова, — сказала Ульяна. — Начните уже доверять ему. Или поговорите с ним сами. — О чем я должен с ним разговаривать? — вспылил Щербина. — Он не понимает и делает по-своему. Если бы вы видели, как он кинулся на вашу защиту… Он очень серьезно рисковал, когда взял вас на поруки. Я боялся, Шарков арестует его прямо там. Поэтому прошу вас — ведите себя тише. — За последние две недели меня дважды арестовывали. Такова цена правды, — сказала Ульяна чересчур дерзко для человека, которого целый день мариновали на Лубянке. Щербина почувствовал к ней невольное уважение. — У вас что, никого нет, кем бы вы дорожили? — спросил он. Она посмотрела на него со странной улыбкой, и ему показалось, что он увидел на ее лице жалость. — Дело ведь не во мне, правда? — сказала она. — А в нём. Вы так стремитесь его защитить, что даже поступились своими принципами и поехали к Шаркову… Послушайте меня, — она вдруг подошла к нему совсем близко. От неожиданности он даже не сопротивлялся. — Вам тяжело. И будет всё тяжелее. Так скажите ему. Чего вы ждете? Мы как на войне каждый день. — Да, как на войне, — согласился Щербина, и вдруг снова вспомнил ту последнюю ночь перед боем, брезентовую палатку, и колючее шерстяное одеяло, и торопливый горячечный шёпот… Это было так давно… Они оба были напуганы и отчаянно нуждались в тепле… Борис много лет закрывался от этих воспоминаний, но сегодня старая память всколыхнулась с такой силой, что оживила призраков. В этот момент с кухни вернулся Легасов — и призраки померкли. Валерий был человеком, рядом с которым меркло всё — он излучал слишком живое сияние. — Поговорите с ним прямо сейчас, — дергая его за рукав пиджака, прошептала Ульяна. Борис посмотрел в лицо Валерия и снова подумал, как сильно тот, должно быть, любит Ульяну, если решился на безумие ехать за ней на Лубянку. Он высвободился из Ульяниных пальцев и, покачав головой, отступил. Он ушел тогда, потому что думал, признание не принесёт ему облегчения — напротив, озвучить словами то, от чего мучился, значило сделать ещё больнее. Поэтому когда-то в сорок втором он не сказал тому мальчику, что чувствовал к нему на самом деле, — а на другой день тот погиб подо Ржевом. Пятьдесят лет спустя он не сказал Легасову о своей любви — и теперь, когда каждую клеточку тела Валерия прошивала радиация в двенадцать тысяч рентген, Щербина мог лишь запоздало сожалеть, что уже во второй раз провалил свой главный в жизни экзамен. Сейчас он согласился бы терпеть любую боль — лишь бы Валерий не летел к реактору, лишь бы был жив. Неделей ранее. Валерий Легасов Легасов застрял в лаборатории — разрабатывал противопылевые смеси. Предстояла нелегкая задача — связать компоненты, которые сбрасывались с вертолетов в реактор, чтобы вырывающееся оттуда облако не заражало прилегающие к энергоблоку территории. Он уже несколько часов сидел над формулами расчетов, когда кто-то коснулся его плеча. — Вам нужен перерыв, — сказала ему Ульяна. Он снял очки и устало потёр глаза. Она продолжала настойчиво: — Мойте руки. Надо пообедать. Теперь он увидел, что у нее с собой поднос, прикрытый хлопковой салфеткой: бесцветный безвкусный суп, пюре с котлетами на второе — это уже поинтереснее, и даже яблочный сок. Пока Валерий был занят обедом, она молчала, но после у них завязался необычный разговор. — Вы давно знаете Бориса Евдокимовича? — спросила Ульяна. — Познакомились неделю назад, на заседании аварийной комиссии. — Серьезно? — сказала Ульяна и посмотрела на него странным долгим взглядом. — Я подумала, вы всю жизнь знакомы. Вы так хорошо понимаете друг друга. — Нас сплотил Чернобыль, — пояснил Легасов. — Здесь постоянно нужно быть наготове и действовать. Он умеет это как никто другой. — Да, он не боится работы, — согласилась она и небрежно заправила за ухо крученую, будто проволока, прядь. — Но разговаривать с ним — все равно что рассекать морские волны: сколько бы ты ни боролся со стихией, она тебя сметёт, рано или поздно. Легасов хмыкнул, образ был вполне точным. Но ему показалось, что она говорила об иной стихии. — Ульяна, — сказал он. — Я должен у вас кое о чем спросить. Он поднялся и набросил ей на плечи свой пиджак — к вечеру стало совсем прохладно. Ульяна благодарно улыбнулась: — Спрашивайте, Валерий. Он невольно залюбовался ее лицом — таким спокойным и ясным после всего пережитого безумия — и сказал: — Вам нравится товарищ Щербина? Она подняла на него удивленный взгляд. — Что вы хотите услышать? Легасов пожал плечами. — Правду, — он не был уверен, что может говорить с ней так, но в последнее время — кажется, в тот момент, когда он вытащил ее из-под ареста — между ними протянулась доверительная ниточка. — Мы не всегда будем здесь, Ульяна. Не всегда будем бороться и любой ценой отвоевывать у этой аварии каждую пядь земли и каждую человеческую жизнь. Однажды все это закончится, и мы снова станем обычными людьми. С кем рядом вы хотели бы оказаться в тот миг, когда всё уже будет позади, когда вы сами себе скажете: «Я точно сделала всё, что могла»? Ульяна посмотрела на него чуть насмешливым, но тёплым взглядом. — Её зовут Ася, — она встала и, не снимая его пиджак с плеч, сделал несколько шагов по палатке, словно неподвижность тяготила ее. — Ей двадцать четыре. Она работает оператором на Игналинской АЭС, на втором энергоблоке. — РБМК, — только и смог произнести Валерий. Он не спрашивал, но Ульяна кивнула: — Да, РБМК. Поэтому я здесь. Из-за нее. Нет, конечно, я здесь из-за угрозы гибели множества людей, — поправила она себя. — Но каждый раз, когда я напугана, вымотана и готова сдаться, я думаю о ней. И о том, на что я пойду, чтобы уберечь ее от беды. — Значит, Ася? — повторил Легасов. — Кто она такая? — Моя подруга, — ответила Ульяна, стоя к нему вполоборота, теперь она смотрела в пол и не поднимала взгляд. — Мы познакомились по работе, вместе проводили испытания, потом она уехала к себе. Но мы переписываемся уже третий год, бываем друг у друга в гостях… Я хочу, чтобы она приехала ко мне однажды насовсем. Я хочу быть с ней так, как живет мужчина с женщиной. И всегда хотела этого, с первого дня нашей встречи. И она тоже этого хочет. Но ей страшно. Страшно, что нас не поймут, не примут… Она часто говорит мне, что у нас с ней нет будущего… А сейчас этого будущего едва не лишилось всё человечество. И я борюсь за то, чтобы оно у нас было. Работа здесь — это мой вклад. Ульяна повернулась, и глаза ее блестели решительно и сурово. — Ульяна… — произнес Валерий и умолк, не находя больше слов. Он поднялся из-за стола, подошел к ней и мягко обнял за плечи. — То, что вы говорите… Вы же знаете, что это просто набор химических реакций. Вы — прекрасная смелая женщина. И эти ваши странные отношения — не приговор… Вы… Вы справитесь с собой. — Справлюсь? Вот, значит, как? — взвилась вдруг Ульяна. — Приберегите для другого этот снисходительный тон, Валерий Легасов! И она выскользнула из его объятий, оставляя у него в руках пиджак, как змея, сбросившая свою кожу. Она выбежала из палатки так быстро, что он не успел даже понять, что произошло. — Что она имела в виду? — сказал он вслух. Осознание Ульяниной неправильности не сделало ее хуже в его глазах. Да, она запуталась, руководствуясь ущербными мотивами, но ее поступки были с первого дня здесь самоотверженны. Он рассердился на себя за несдержанность, из-за которой порвалась возникшая было нить их доверия. На следующий день Ульяна уехала, не простившись. У нее были важные задачи: еще до истории с арестом Легасов попросил ее выяснить у пострадавших энергетиков все подробности той ночи, когда произошла авария, — но его больно задел такой ее отъезд. Он понимал, что сильно обидел ее. Ведь она доверила ему нечто не просто потайное, но и по-настоящему опасное. Доверила, как близкому другу. И он понимал свою ответственность перед ней: если КГБ узнает об этом, Ульяне несдобровать. Во второй раз он её уже точно не спасёт. Он дал себе слово хранить её тайну в самом глубоком колодце своей памяти и не говорить об этом ни с кем на свете, даже с самыми близкими. Даже с Борисом. 8 мая 1986 Так прошло четыре дня. Легасов ждал хоть какой-то весточки от Ульяны и наконец решил обратиться к Щербине, чтобы тот по своим каналам выяснил ее судьбу. В последние дни Щербина как будто избегал Легасова — должно быть, злился за авантюру с Шарковым. Поездка в Москву и правда отдавала безумием, но Легасов к тому моменту уже крепко привязался к Ульяне и ощущал свою ответственность за нее. Она была для него теперь кем-то вроде младшей сестры — а родных не предают. Так что он готов был употребить всю свою настойчивость и красноречие, чтобы вновь прийти Ульяне на помощь, если понадобится, — но Борис как сквозь землю провалился. Обойдя весь лагерь, Легасов решил дожидаться в их рабочей палатке. На пороге ему встретился дежурный с утренними сводками. Легасов рассеянно просмотрел их и вдруг застыл, как громом пораженный: фон динамично рос со вчерашнего вечера в течение всей ночи, и к утру показатели были уже близки к критическим. Он почти бегом бросился в штаб Пикалова. К счастью, генерал-полковник был на месте — они со Стасюком планировали очередной этап эвакуации жителей из близлежащих деревень. — Что с вами? — увидев Легасова, спросил Пикалов. — Сердце прихватило? Стасюк быстро поднялся и усадил Валерия на свой стул. — Воды? — спросил он. Легасов помотал головой. — Мне нужен анализ изотопов, — выдохнул он. Пикаловский экземпляр отчета лежал на краю стола — тот, видимо, еще не заглянул в него, потому что теперь схватил бумаги и начал их перелистывать. — Мать твою… — выругался он в пространство и крикнул дежурного: — Сделайте изотопный анализ. Благодаря тому, что Щербина отлично наладил работу всех подразделений, скоро все трое склонялись над новыми сводками. У Легасова всё поплыло перед глазами, когда он увидел показатели в строчках изотопов йода 134 и 131. — Локальные очаги, — озвучил Легасов общую мысль. — Мне надо к реактору. Посмотреть, что там. — Я вас без защитного костюма не отпущу, — предупредил Пикалов. — Да, хорошо, — рассеянно ответил Легасов и обернулся к Стасюку. — Сейчас будет вертолет, — понимающе кивнул Стасюк и вышел наружу. Легасов в нетерпении направился следом и в дверях столкнулся с Ульяной. Он был так расстроен, что даже не успел обрадоваться ее возвращению. — Я везде искала вас, — начала она. — Есть новости. Он только махнул рукой. — У нас повторное образование локальных очагов… Найдите Бориса Евдокимовича, — сказал он, вручая ей сводки. — Отдайте ему эти данные, и расскажите всё, что вам удалось узнать. А после уезжайте. Ульяна смотрела на него в растерянности. И он почувствовал, что просто не может уйти, оставив всё так, как есть. — Ульяна, — сказал он, решившись. — Со дня вашего отъезда я каждый миг сожалел о своих словах. Я сказал вам вещи, недостойные ученого. Я вел себя грубо и снисходительно. А вы не заслуживали ни грубости, ни снисхождения. Только безграничное восхищение и любовь. Простите меня, если сможете. Скажите Борису Евдокимовичу, что… — он на миг запнулся. — Скажите, что я на реакторе. И уезжайте из Припяти как можно скорее. *** На подлётах к реактору стало ясно, что катастрофа вступила в свою вторую фазу. Вертолет тарахтел натужно и глухо. — Приборы барахлят, — перекрикивая шум винтов, сообщил пилот. — Это радиация, — подтвердил Валерий. — Спуститесь пониже. Я хочу посмотреть. Внутри реактора ясно просматривалось малиновое пятно. Не такое большое, как те, первые, но издевательски-яркое. Легасов всегда был материалистом, но даже ему на миг показалось, что он заглядывает прямо в разверзшуюся преисподнюю. Это же малиновое пятно стояло у Легасова перед глазами всю дорогу обратно до военной базы. За время его отсутствия дурная весть успела облететь весь лагерь. Приземлившийся вертолет встречали толпой. Пикалов и Стасюк шли впереди, придерживая фуражки, за ними следовал Щербина с посеревшим лицом, от штаба подтягивались командиры подразделений. Легасов замахал им, призывая остановиться. — Очаги активности… в реакторе… — прокричал он издалека, не дожидаясь, пока пилот заглушит винты. — Не подходите. Я заражён. Все остановились, но Щербина будто не слышал. Он продолжал идти, и Валерий невольно попятился и выставил руку ладонью вперед. Натолкнувшись на этот жест, Щербина замер. На его лицо возвращалось осмысленное выражение, а на щеки — краска. — Что нужно? Снова песок и бор? — крикнул он в ответ. — Да, и ещё те противопылевые смеси… Над которыми я работал. Щербина сделал распоряжения, а потом молча ждал Валерия возле пункта дезактивации и так же не проронив ни слова шёл за ним всю дорогу до их рабочей палатки. Внутри обнаружилась Ульяна, она сидела за столом Валерия и комкала в руках свой шарфик. Она сразу поднялась ему навстречу в радостном порыве, словно хотела обнять и лишь в последний момент передумала. Щербина проследовал к шкафчику, достал бутылку водки и сделал несколько глотков прямо из горлышка. На Легасова он не смотрел. — Ульяна, так что за новости вы мне привезли? — спросил Валерий, закатывая рукава рубашки, которую ему выдали на пункте дезактивации — она была велика ему и висела на плечах мешком. — Я восстановила весь ход аварии, минуту за минутой. Но это может подождать, — ответила Ульяна и тихонько подтолкнула его. — Поговорите сначала с Борисом Евдокимовичем. Он очень за вас волновался. Просто с ума тут сходил. Идите же. Валерий подошёл к Щербине, и тот, словно только этого и ждал, сразу набросился на него с криками: — Куда тебя понесло? Почему не доложил мне? Ты брал дозиметр? Сколько он показывал? Двенадцать? Пятнадцать? Валерий беспомощно пожал плечами. Он не брал. Ему было не до этого. Щербина понял всё без слов — и разъярился еще больше. — Что осталось от твоей жизни теперь? Ты убил себя! — Мы оба убили себя, — сказал Валерий. — И это произошло не сегодня. — Ну, хватит, — отрезал Щербина. — Если не можешь соблюдать технику безопасности, я сделаю это за тебя. Собирайся. Ты больше не в комиссии и сегодня же покинешь Припять. — Ты этого не сделаешь! — возмутился Легасов. — Я нужен здесь. — Я и без тебя распоряжусь скидывать песок и бор. — Ты что, смеешься? Но Щербина не смеялся. Он был в истерике. Легасов понял это по тому, как подрагивали его руки и как его лицо бесконтрольно кривилось судорогами. Валерий уже видел его однажды по-настоящему злым, но сейчас Щербиной владело какое-то иное сильное чувство. — У тебя час на сборы, — прохрипел он. — Да что ты несешь? — потерял терпение Легасов. — Делай что хочешь. Можешь арестовать меня. Я тебя не оставлю. Это звучало абсурдно, — то, что отъезд из зоны отчуждения оба начали воспринимать как способ давления… Нет, не отъезд из зоны — разлуку. — И что будет потом? — продолжал Легасов, не замечая, как расширились глаза Бориса. — Когда я уеду — что с нами будет? Переписка через Шаркова? Визиты друг к другу в гости раз в год под надзором сотрудников госбезопасности? Несколько встреч перед смертью — это всё, что ты можешь предложить мне? В этот момент Ульяна шагнула между ними и сказала: — Теперь вы понимаете, как это бывает, когда всё время болит душа? Вам теперь тоже будет всё время больно, Валерий. Она перевела взгляд на Щербину. — Ну, а вы чего ждете? Чтобы он снова полетел к реактору? Её присутствие, о котором они успели забыть, отрезвило обоих. Валерий отступил на шаг, тяжело дыша, а Борис опустил голову. — Хорошо, — неожиданно покладисто сказал он. — Я попытаюсь объяснить иначе, — и повернулся к Легасову. — Валера, сегодня утром я искал тебя, чтобы поговорить. Должен признаться… Всё это время я хотел только одного — уберечь тебя. Я выполнял свой долг ради человечества, но думал на самом деле только об одном человеке. И как мне жить теперь с мыслью, что я не смог тебя спасти? Я… Мне очень страшно. Он сбился, подошел ближе, стиснул пальцы на плечах Валерия, привлекая его к себе, и поцеловал в губы. Ульяна отступила и вышла наружу, остановившись у дверей в палатку — на случай, если сюда кто-то ненароком зашел бы. Борис и Валерий даже не заметили этого. Они отстранились друг от друга, только когда перестало хватать дыхания. — Я все время хотел это сделать, — прошептал Борис, все еще крепко сжимая Валерия в объятиях. — Ох, черт побери. Я думал, что опоздал. — Почему ты не сказал мне сразу? — спросил Валерий. — Я боялся признаться в том, какой я, и поранить тебя этой правдой. Я… боялся. — Меня? Если бы ты сказал мне это, я ответил бы тебе да. Ответил бы в первый же день, Борис. — У меня сложный характер, — возразил Щербина горячечно. — Я не привык уступать, я могу запросто испортить жизнь тому, кого… я … постой… что ты сказал? С самого первого дня? Он посмотрел Валерию в глаза, тот улыбался. — А Ульяна? — спросил Щербина растерянно. — Ведь ты полетел за ней в Москву. — Ты тоже, Борис, — ответил Валерий. — И стоял со мной плечом к плечу ради неё. Не обесценивай то хорошее, что в тебе есть. Щербина отвел взгляд — и вспомнил про Ульяну. Он поискал ее глазами и с беспокойством посмотрел на Валерия. — Она не выдаст нас, — ответил тот на незаданный вопрос. — Похоже, ты ей действительно нравишься. Щербина вновь поцеловал его. Вся их прежняя жизнь разваливалась на куски. Но это не имело сейчас никакого значения. *** Когда Ульяна вернулась в палатку, Щербина и Легасов сидели рядом и обсуждали, что делать дальше. Со своей собственной катастрофой они уже справились и были теперь сосредоточены на аварии. Оба поднялись при появлении Ульяны, и Валерий подошел к ней. — Зачем вы остались? — спросил он с укором. — Здесь очень опасно. Уезжайте, Борис достанет вам машину. — Нет, я буду с вами, — покачала головой Ульяна. — Это из-за неё? Из-за Аси? — Легасов понизил голос до шепота. — Нет нужды так рисковать. Вы нужны ей живой. — Я знаю это, — сказала она в тон ему и добавила уже громче: — Но я останусь, потому что вы тоже остаётесь. Вы оба. Кто позаботится о вас, пока вы спасаете человечество? Идите, отдохните хоть полчаса, там уже работают без вас. А я принесу вам чаю. — Я думаю, Ульяна Юрьевна права, — сказал Щербина, устало потирая лоб. — Отдохнуть не помешает, да и чай будет кстати. Будьте любезны, мне… — С двумя кусочками сахара, я знаю, — договорила Ульяна. И Щербина улыбнулся ей, как близкому другу.