Ангелы не забудут тебя

      Дину снятся сны. Самые разные и отчего-то так горько смешные. Сны эти порой бывают маслянисто-черными с пронзительно багровыми искрами — даже огонь, дрожащий светлыми бликами в свечах тусклее. Но огонь теплый, горячий — не даром мама так рассердилась, когда он потянул пальцы к пламени, пытаясь ухватить диковинный алый цветок.       Но те искры холодные. Они тоже обжигают — Дин, невольно поддавшись однажды тяжелому дурману сна, протянул руку и на следующее утро проснулся с раздраженной корочкой ожога на кончиках пальцев. Встревоженной маме он так ничего и не смог объяснить; в то, что странный сонный огонь умеет жечься она едва ли поверила бы. Искры обжигали, но не жаром — ледяным холодом. Искры в темных снах были плохими. Эти сны Дин не любил.       Но ему снились и другие. Молочно-белые, слепяще светлые и пахнущие приторно-сладким ароматом, что отчего-то казался Дину смутно знакомым. Будто когда-то давным-давно он видел, — или ему лишь предстояло увидеть, — нечто невероятно важное и такое же пронзительно чистое. В тех снах было безопасно.       Такие сны были приятны, пусть вместе с тем необъяснимо опасны своим нарочитым, шелковистым спокойствием. В них было тепло, мирно и тихо. А еще там звенели колокола. Нет, не колокола — колокольчики. Блестящие, серебряные и всегда с неизменным бархатным бантом. Они не звенели — то куда больше было похоже на тонкое, едва различимое пение хора сотен звонких, словно церковные колокола голосов. Дин бывал в церкви однажды.       Правда, все, что ему запомнилось — теплая рука матери, пронзительный взгляд пастора, да пронзенная тысячей золотых лучей восходящего солнца икона на восточной стороне церкви. То был архангел Михаил, как сказал ему случайный священник, проходящий мимо, но остановившийся рядом с Дином, едва только заметив его внимательный взгляд.       Лицо того священника Дин, отчего-то тоже запомнил до боли четко. Оно не отличалось ни правильностью иль красотой черт, разве что режущей прямотой, но в тот миг Дину, бывшему тогда лишь четырехлетним мальчишкой, показалось озаренным светом ярким до невыносимости, но вместе с тем так странно знакомым. Глаза его, ярко зеленые, штормом сотни оттенков схлестнувшиеся с червонным багрянцем рассвета, вспыхивают на миг раскаленным золотом.       — Ангелы глядят на тебя, дитя, — произносит незнакомец тогда, смотря на Дина сверху вниз. Он замечает, как вдруг оборачивается мама и мягко улыбается, склоняя набок голову. Она смотрит сквозь священника, будто и вовсе его не замечая, но это отчего-то не пугает, а напротив — успокаивает.       А спустя несколько дней, когда огонь больше не греет приятным теплом, а обжигает кожу и горелым дымом въедается в само его существо, когда приходит понимание, что мамы теперь больше никогда не будет рядом, чтобы окрикнуть, напоминая об опасности, а Сэм громко плачет на его руках, сны вдруг исчезают. Нет больше ни бархатных объятий тьмы, но нет и светлого перезвона благовеста, ничего нет. Дин остается один, пусть вокруг и слишком много людей.       Опускается тишина, впервые, за долгое время — абсолютная. Так звучит для него предательство; так многим позже будет звенеть родное одиночество.       Долгими бессонными ночами, когда запах гари берется из ниоткуда, а кончики пальцев болят от поцелуев несуществующего пламени, Дин по долгу глядит на звезды и совсем тихо, словно скрываясь от самого себя, молится.       «Ангелы сберегут тебя», — слишком часто смеясь, повторяла мама. «Ангелы глядят на тебя», — смотря золотыми глазами повторяли священники, один за другим. «Ангелам все равно», — с горечью понимает Дин в десять лет. Больше он не молится — смысла нет.       Но порой, слишком редко и мимолетно, чтобы и в самом деле быть правдою, он ловит знакомые багровые искры во взгляде Сэма, и небесно-золотые — в усмешке собственного отражения. От этого становится лишь больнее, а на душе противно свербит досада вперемешку с разочарованием. И поэтому Дин заставляет себя забыть.       Он не верит больше в ангелов, молитвы и Бога вовсе считает бредом, предпочитая доверять лишь своим глазам. Демоны — зло понятное, знакомое. Дин знает, что с ними делать, что с ними делать он должен; знает, как убить, изгнать и заставить говорить. И про ангелов демоны никогда не говорили, — о, Дин спрашивал.       Про сны он и вовсе перестает вспоминать, за версту обходя церкви и священников, а искры теперь называет «игрой света». У детей бурное воображение, — говорит себе Дин. Ангелов не существует, — словно мантру шепчет. Бог не поможет, — давно проверенный факт.       Но когда уходил Сэм, Дин со страхом осознает, что вместе с ним уходят и багровые искры. В себе он давно уже не видит того детского, болезненно чистого света, сколько ни пытается; разглядеть же в брате тьму удается до ужаса легко.       Мир Дина разделен на черное и белое полосой настоящего, отвратительно реального огня. И когда хрустальный шар самообмана со звоном разбивается слезами осколков, он вынужден признать, что без привычных угольков во взгляде брата задыхается. Но Сэм уходит и вряд ли вернется; то быть может и к лучшему — брат достоин жизни лучшей, чем та, на которую обрек их отец.       Но когда тьмы рядом нет, следуют обратиться к свету, не так ли? И Дин тенью проскальзывает в, богом забытую церковь на самом краю света; в первый раз за много лет, и, быть может, в последний. Он молится — молится Богу с неприсущим себе отчаянием; закрывает глаза, мгновенно теряясь в серых чащах собственного подсознания и, быть может, немного тонет в бешеном водовороте воспоминаний. Когда глаза открывает — видит глядящего в упор с расписного витража ангела. Архангела, — подсказывает насмешливый голос в разуме. — Михаила.       Тогда Дин молится и ему, больше от скуки, нежели действительно чего-то ожидая. На языке горчит привычный вкус разочарования и вместе с тем темного злорадства — прав он был, Богу давно плевать.       На узкой церковной скамье, сложив руки и полуприкрыв глаза он сидит еще несколько часов, судорожно цепляясь за зыбкую надежду. Отец не хватится, не вспомнит — он слишком зол после той ссоры с Сэмом и последующего ухода младшего сына, чтобы вспоминать о старшем.       На него вдруг падает тень. Дин поднимает голову, с усталой рассеянностью смотря на стоящего перед собой священника. И замирает, не успев и слова сказать. Этот служитель божий был неуловимо другим и так томительно знакомым, что ему на миг дурно стало. Странно привычные, сине-зеленые с рассветной позолотой глаза глядят с рассеянным интересом и отчего-то — тяжестью.       Священника зовут Михаил и он в самом деле служитель божий, чтобы то ни значило. На этот раз у этих глаз, — Дин не может думать иначе, прежде всего видя лишь те самые глаза, — молодое лицо, тонкие черты и взъерошенные волосы цвета спелой пшеницы, но это почему-то кажется совсем неважным — колючая мысль, что в следующий раз все ненужное вновь сменит обличие, но глаза, как и прежде, останутся.       — Ангелы шепчутся о тебе, — произносит священник. Его голос чист и холоден, как родниковая вода по рассвету. Обжигающе ледяная, но сладкая до безумия — Дин такую любит. — Бог любит своих детей, — зачем-то после говорит служитель господень, но в тоне его столь явно слышна неуверенность, что Дину на миг становится смешно.       — А Михаил? — отчего-то срывается с языка, пусть Винчестер и твердо знает: ответа он слышать не хочет. Вопрос был задан забавы ради — Дин хочет в это верить.       Священник склоняет голову набок, пристально глядя на человека пред собою. Дин молчит — нужных слов нет, но кажется, что в них сейчас нет ни смысла, ни надобности.       — Я буду ждать, дитя, — только и произносит. А после золотые глаза вновь исчезают. И Дин уходит из церкви, дав себе клятву никогда больше не возвращаться.       Клятву он все же сдерживает — как иначе? Ни на кого кроме самого себя надеяться нельзя — отцовский урок, выученный до тошноты хорошо. Тем паче — на ангелов и Бога, которому, кажется и вовсе плевать. В молитвах, как и в мольбах смысла нет — его никогда не услышат и то, быть может, лишь к лучшему.       Он не молится, когда исчезает отец — это кажется до того приземленным и заурядным, что и мысли не возникает. Это и в самом деле к лучшему — Сэм возвращается. Когда Сэм рядом беспокоиться не о чем, разве что о самом брате, в жизни которого разгорается собственный пожар. И, как ни отвратительно, Дин даже чуть рад, что так сложилось. Джессики больше нет, а Сэм теперь немного больше похож на отца, чем когда-либо готов признать и едва ли уйдет снова.       После происходит многое из того, что Дин хотел бы забыть навсегда, но не может — это было бы слишком просто, верно? Но его привычный, любимый мир трещит по швам, а в голове кричат на сотни голосов тени — Сэм умер. Дин не молится и тогда — проблема слишком важна и бесконечно серьезна, чтобы полагаться на кого-то кроме себя. Называть это «проблемой» необъяснимо проще. Проблемы ведь решаются, они поправимы, смерть — нет, никогда.       Дин делает то что должен и едва ли жалеет хоть на мгновение; защищать Сэма от всего на свете — важнейшая из его задач и будь он проклят, если не справится. Старшие братья должны заботиться о младших, чтобы те ни натворили, во что бы ни вляпались и насколько страшны не были бы проблемы. Он просто делает то, что должен, без всяких там предзнаменований, молитв и прочей мишуры...       И попадает прямиком в Ад, утешая себя мыслью, что оно того стоило. Вокруг слишком много того самого, отвратительно реального огня и ни капли света; тьма же кажется тошнотворно грязной и искаженной, омерзительно демонской.       — Даже Люцифер когда-то был ангелом, — на восемнадцатый его отказ усмехается Аластар.       Эта фраза щелкает в мозгу святым огнем, заставляя Дина надрывно рассмеяться, задыхаясь собственной кровью. Аластар, в насмешку ли, иль от недостатка воображения называет его «праведником».       И Дин начинает молиться. Отчаянно, лихорадочно, еле шевеля губами, в кровь разбитыми. Он молится Богу, молится Михаилу, каждому из ангелов, чьи имена может вспомнить, просто молится — ему необходимо слышать свой голос, необходимо цепляться за что-то, пусть то и полузабытые строчки из Библии. Так проходит слишком много лет для того, чтобы он не потерял им счет.       Но когда очередной демон с кривой насмешкой бросает полное яда: «Богу наплевать», Дин ломается. Быть может, Богу и в самом деле наплевать, а тому самому Михаилу, его Михаилу, путь сюда закрыт, как и всем ангелам. Быть может, Михаилу тоже плевать.       Следующие десять лет, — на этот раз он уже не может не считать, — тянутся столетие. Дин теперь рассеянно, больше по привычке ненавидит себя, ненавидит Ад и демонов, просто ненавидит и ненависть эта заменяет ему забытые молитвы. Но после вдруг появляется свет.       Свет тот, болезненно знакомый и до дрожи чистый, как ничто в этом проклятом месте, обжигает, как и прежде, выжигая его изнутри, да будто тем в прах обращая черную мерзость, что давно у Дина вместо души. Этот свет звучит перезвоном церковных колоколов, выцветшего осеннего неба и грохотом первородных водопадов, святой водой омывающих его.       — Ангелы плачут о тебе, — звенит знакомый голос. От ярости пронзительно голубые, с янтарной поволокой глаза становятся еще ярче, жгут больнее, режут острее, но Дин за тот взор хватается с безумным отчаянием, больше всего на свете боясь вновь остаться в грязной темноте и огне. — Пора возвращаться, дитя.       Первое, что встречает Дина в жизни — ветер. Холодный, опаляющий разгоряченную кожу и пьяняще душистый. Он пахнет всем: пожухлой травой, затяжными дождями, пылью и землей, прожженной жарким летним солнцем. Пахнет жизнью, свободой, шелестом мириадов ангельских крыльев и чужим светом, что сейчас у него вместо души, Адом уничтоженной.       И он смеется. Громко, с надрывом, до сорванного голоса. Щеки обжигают дорожки слез, а во рту появляется новый солоноватый привкус, мешаясь с тошнотворно привычными кровью и копотью. Таково на вкус и запах его счастье, абсолютное ровно настолько, насколько обычному человеку было бы не положено. Дин улыбается, закрывая рот ладонью. Богу, быть может, и в самом деле плевать. Но ангелы существуют, и Михаил, по счастью, оказался чуть лучше своего создателя.       — Ангелы последуют за тобой, — заливисто смеется ветер. Солнце, ярко сверкающее в вышине глядит со знакомым укором и насмешкой, отливая все тем же морским золотом. И видит Бог, если тому все же не плевать, ничего на свете прежде не любил Дин так сильно, как это солнце. — Пора сыграть, Дин Винчестер.