dew under the moonlight

      Полумесяц сегодня светит тусклее, но я все равно утопаю в его свете, как и трава, деревья - все вокруг. Сидящий рядом томно смотрит, выдыхая очередную струйку пара, что растворится не долетев и до моего лица. Я следую его примеру. Месяц снова затягивают тучи, но я не хочу терять его из виду, он успокаивает.. Я бы хотел подняться к звездам, бросив здесь все: горы лжи, бесящих знакомых и гребанных подчиненных, которые ни черта не могут сами выполнить, даже по инструкции. Но в итоге, вместо того, что бы выкарабкаться лужи вранья, я снова обманул единственного близкого мне человека. "Сегодня последний". Наверное, предпоследний или может даже предпредпоследний, а может просто очередной раз, но я постараюсь бросить, обещаю... Или просто лгу себе и потом придумаю оправда... К черту, не хочу об этом думать, хочу насладиться по полной, даже если спустя неделю меня найдут истерически орущим на этой же поляне.        Падая, я мну траву, бросаю в нее же тлеющий окурок, проводя рукой по влажным травинкам я словно оставляю капли растекающегося себя. Мне не так уж и важно, что случится с утра, мне не важны завтрашние проблемы, мне не важен даже ненавистный холод, который я скоро встречу, мне важен лишь момент, мягкая трава и сверкающий среди моря звезд полумесяц. Я тону, тону в мягкости окутывающей меня травы, как масло на сковороде растекаюсь, а мою голову отдирает от земли рука нагнувшегося над моим тяжелым телом рыжеволосого, он притягивает ее ближе и поцелуй снова чувствуется как нечто другое, будто мой рот так же обмяк и языки, переплетаясь, тают, стекая по подбородку, заходя ближе к глотке. Зубы бьются друг об друга, когда я пытаюсь завалить этого рыжего хуебеса на себя, а он и не понимает что происходит, потом поддается. Никогда не слушает моих советов, волосы как солома, не так уж и приятно зарываться в них ладонью, а кожа на шее куда мягче, я держусь за нее.       Моего, нет, наших, тел здесь нет. Они не валяются в глуши на поляне, они где-то далеко отсюда, но закрыв глаза я не могу уловить место, открывать я их не хочу, так ощущения сильнее. Прикосновения-словно к пластилину и мы оба такие мягкие, а вокруг все - сплошной кисель и я уже ни черта не понимаю. Сказал бы, что иду на поводу у инстинктов, но я в них не верю, меня ведут желания. Языком провожу по шее, пальцами сминаю кожу на лопатках, зарывшись под выстиранные одежды, это не плоть, она словно глина. Зубы не слушают, я пытаюсь укусить, а они челюсти лишь слабо сжимаются, но собрав всю волю в кулак я перебарщиваю, и слышу вскрик и как его пальцы жестче сжимают мои ребра. Пробормотать что-то на подобии прости все так же не выходит, язык не слушает, от звуков в ушах одна лишь какофония и звонкий, в тоже время грубый смех. Мурашки. Я ненавижу, когда касаются моих ребер, но сейчас я не против, сейчас это даже приятно и ощущение ново. я слышу свое дыхание, смех все еще монотонно отдается в голове, но никто уже давно не смеется.        Я переворачиваю, покидая траву перемещаюсь на костлявые бедра. Мышцы не прикрывают его кости и от природы хрупкое телосложение, мне это даже нравится, видно, я слишком самовлюблен. Бледные руки стаскивают с меня верх, поддев под пояс, никому сейчас не хотелось заморачиваться с развязыванием одежды и он снова кладет меня вниз, но сегодня я хочу быть сверху и стыдно как-то смотреть прямиком на месяц, хоть он и плывет перед глазами, хоть он уже и почти слился, в моих глазах, с тучей. Я пытаюсь вырваться, но мои руки прижаты к земле и снова эти искусанные губы впиваются в мои, в этот раз поцелуй уже более жадный, ненасытный, будто мы пытаемся сожрать друг друга, стуча зубами о зубы. Я кусаю губу, опять не рассчитав силу, кровь не отдает металом, как это представляется в книгах, обычно она соленая, но его кровь сейчас патока. Все же, принятая час, а может и два назад таблетка не оказалась обычным браком. Действует долго, я уже совсем не контролирую свои движения, но все еще пытаюсь завалить рыжеволосого. Бью его ногой, когда он отворачиваясь издает смешок, а может и не смешок, а может и не он вовсе, но это не важно, все равно было желание ему вмазать.        Кажется, он сам запутался в этих идиотских ремешках и веревках, я хочу ему помочь, но как только я отрываюсь от земли, меня возвращает к ней тяжелая рука, я негодую и ворчу, но это мало чего меняет. Мое желание быть сверху никуда не ушло, но мне просто не дают его осуществить, а брыкаться сейчас нет смысла, хоть обычно я бы так и поступил. Секунды словно удлинились и он расстегивает пуговицу вечность, сидя на моих коленях, не самая удобная поза, но как об этом сказать? Я соображаю, тело-не очень, только голова двигается в нужном направлении, все остальное-абы как. Он наконец закончил, заставил так долго ждать возможности его перевалить. Да и на этот раз особо не получилось, на этот раз меня вжали еще и коленом. Я и не заметил, как оказался измазан в крови стекающей с раны на шее, пока не почувствовал что-то влажно идущее от груди до шеи. Я смотрю на полумесяц, снова, завороженно как в первый раз, я не понимаю почему и чего я от него хочу, я просто не могу оторваться от его красоты, даже когда чувствую острую, притупленную боль у себя на ключице. Видимо, отместка за шею. Я все же отрываю свой взор от небесного тела, хоть с ним и спокойнее, переводя его на горло, где я бы хотел оставить еще пару укусов. Но вместо этого я лишь тянусь рукой, мажу нелепо, хаотично махаю рукой, скорее, размазывая по шее и чужому подбородку почти засохшую кровь. Тарталья смотрит на меня в недоумении, я нелепо улыбаюсь и снова кусаю его за нижнюю губу.        Вновь на земле, но уже грубее положен, видимо, рыжему хуебесу надоело терпеть мои укусы и заморочки, а жаль. Он садится, "Вижу, трава тебя почти не берет" хочу сказать размазанный от косяка с колесом я, но даже пробурчать не пытаюсь, что б на выходе это все не переплелось в одну какофонию. Доставая из под себя ноги, наконец они на свободе, сняв шорты, менее грубо, чем я свою рубашку, но более чем сам снимал верхнюю часть с себя, он закидывает мою левую на плече, сует два пальца в рот, трусы с меня тоже сняты, поза не из удобных. Кажется, мой рассудок вот вот расплавится, не от удовольствия, от препаратов, да и кому я вру, удовольствие тут тоже играет роль.        Ощущения притупляются, я плохо разбираю происходящее, но отчетливо понимаю сколько во мне пальцев, они почему то подрагивают или я подрагиваю, сравнительно приятно, но трава куда лучше, я снова в ней утопаю. Снова он тянется за поцелуем, я перехватываю инициативу, но вписываюсь в нос и никак не реагируя держусь как вкопанный, потом раздается смешок. Я тоже смеюсь или по крайне мере, пытаюсь, мне не смешно, но прекратить ржать я не могу. Интересное, должно быть, зрелище - искусанный полуголый чувак, с кровоточащим носом, сует пальцы в задницу истерично ржущему и такому же побитому "ребенку".        Чайлд что-то сказал, после чего вжал мою голову в землю, она стала какой-то сырой и напоминала мочалку, я не смог разобрать его слов, но понимал, что он выругался или приказал лежать смирно. так или иначе, я уже медленно уплываю, дальше от толчков, все удовольствие как-будто улетает, а я остаюсь на траве в одиночестве, без тела, без разума. Я уже мало чего соображаю, только дискомфорт от неудобной позы возвращает меня на мгновения к сознанию, меня мажет. Я плавлюсь, я тону, я растекаюсь. Меня обнимает Морфей, он словно кружит под руку со мною в вальсе, по плиткам своего замка, между облаками. Но нет ни музыки, ни луны, я пытаюсь сбежать, отыскать месяц в белом платье, но ноги несут меня отбивать по не обожженному камню монотонный ритм. Раз-два-три, раз-два-три...        Он меня отпускает, но я все еще не могу остановиться, доходя до края не удается свернуть и за углом я вижу свою богиню в легком платье, а быть может, чрезмерно худого бога, я пытаюсь ухватиться, но край, что был так близко из рук ускользает. Ветер щекочет спину, только сейчас я заметил, что в странной одежде - что это за черная сорочка, описать чью форму невозможно, вечно она ускользает. И вот, я на земле, растекся в странных чувствах, стекаю куда-то вниз, пачкая собою каждую травинку, стекая как ручейком, входя как в озеро в лужу и медленно там пропадая. А дальше лишь пустая темнота, не дающая даже фантазии пробиться сквозь мрачный занавес. Меня сожрала эта грязь и не вижу я белого свечения, видно это тупик. Конец. Занавес.

***

-Твою мать, ты не мог меня одеть?!-кричу я так громко, что у самого уши закладывает, попутно пиная ногой задницу рыжего парня, который обернулся всей доступной одеждой в качестве одеяла.       В ответ мне лишь шмыгают носом и что-то неразборчиво бубнят. Я опять в бешенстве.