Дети и детища

Таро до последнего не верил. Факты — о, эти упрямые факты! — сходились к одной точке, как часовые стрелки — к штырьку. Таро перепроверял по второму разу, по третьему, тридцать пятому… Факты оставались неумолимы. Они толпились за спиной, заглядывали через плечо, пялились мертвенно-белыми глазами родителей. Скрипели изъеденным огнём остовом родного дома: «Увидь нас!» Таро оставался преступно глух. Отвлекался на учёбу, дела рода, долгие прогулки по парку, чтение книг. Словом, на что угодно, лишь бы заглушить настойчивый голос фактов. ОНА не помогала. Напротив, участливо справлялась о делах и настроении, щедро хвалила, радовалась успехам вместе с ним. ОНА охотно вспоминала мать Таро, свою сестру, и даже находила тёплые слова для «этого приблудного фокусника, окрутившего старшую дочь рода». ОНА всегда была мила и тактична, ОНА дарила Таро то, чего он лишился со смертью родителей: ощущение семьи. ОНА… ОНА хохочет, запрокинув голову, и лазурный взгляд больше не кажется тёплым — нет, в нём трещат, сталкиваясь, острые кромки полярных льдин. ОНА обмахивает ладонью горячечно алеющие щёки и выдыхает: — Что? Как ты мог даже подумать!.. Но Таро видит. Таро видит больше, чем хочет в этот момент: как ОНА отводит взгляд, как тонкие пальцы впиваются в лёгкую ткань платья, как тетивой лука дрожит натянутая улыбка. — Так это правда, — поражённо шепчет Таро и отступает на шаг. Упирается поясницей в стол, стискивает пальцы на лакированной древесине. Факты, эти упрямые сволочи, заливисто гогочут и тычут в наизусть выученные Таро слова. «Аристократка, ети её… Бледная, как моль, а красивая! Алый цветок в волосах и ледяной взгляд. Говорит: устрой пожар, парень, и я-то тебя озолочу. Стерва. Еле ноги потом унёс». — Таро, о чём ты вообще, — раздражённо цедит ОНА и шагает к нему. Мягкая улыбка кажется приклеенной, ненастоящей, и Таро понимает: так и есть. ОНА притворяется, завоёвывает доверие, чтобы удобнее было вонзить стилет. Как получилось с его родителями. В груди клокочет, поднимается девятым валом солёная ярость. Таро делает шаг вперёд. — Это ты… Это всегда была ты, Лили, — он выплёвывает ЕЁ имя, кривится, будто почуял тухлятину. Называть ЕЁ «тётей» не поворачивается язык. И уже никогда не повернётся. — Ты оплатила поджог, отвлекла внимание ищеек своим «горем», обвинила во всём меня… Ты! Исполнитель всё мне рассказал. — Таро задыхается, дёргает жёсткий воротник. Внутри клубится такая жгучая ненависть, что кажется: она способна сжечь мир дотла. ОНА отступает. Улыбка трещит, как маска из папье-маше; полярные льдины в глазах обращаются острыми пиками. — Я, — говорит, легко пожимая плечами. — И что же ты сделаешь, мальчик? Ты и вся твоя семейка — позор нашего рода! Это должна быть я, — шепчет торопливо, расплываясь в безумной улыбке, — я и мой сын, мы достойны встать во главе. Не ты, бесхребетный, маленький!.. Мир не рухнул. Но Таро кажется, что наоборот. Небо трескается с оглушительным гулом и падает, падает, падает на него. Воздух застревает в пересохшем горле, сердце захлёбывается дробным речитативом: ОНА-ОНА-ОНА. Факты восторженно воют и чокаются костяшками. — Замолчи! — кричит Таро и поднимает руку. На ладони разгорается алое пламя — ровно такое же, что разрушило жизнь их семьи. — Я всегда её ненавидела, — говорит Лили, не слыша. Торопится сказать то, что день за днём, год за годом отравляло мысли и корёжило душу. — Её старшинство, её успех, её… замужество на этом ничтожестве, «зато по любви»! Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Таро сжимает ладонь. Мир не рухнул. Ведь Таро, приняв на себя удар расколотого на части неба, разбивается вместо него.