Дети и детища

Снег под ногами скрипит, колкий и рассыпчатый, наверняка белый, как мука. Стриж вспоминает пыльно-спирающее ощущение в носу и липнущие к рукам комочки — тогда Амалия готовила пирог, и в муке был весь Стриж и добрая половина кухни. Хруст слева. Стриж поворачивает голову, клонит к плечу, прислушиваясь. Машинный гул снизу, от дороги, людские голоса, отдалённая музыка… Шаги. Совсем близко, на другом краю крыши, — лишь руку протяни, и можно будет схватить тёплое, закутанное в куртку тело. От него тянет табаком и чем-то древесно-пряным, мужским. Вкусным. Стриж подбирается, переступает с лапы на лапу, слегка царапая когтями крышу. Снег скрипит. — Кто здесь? — человек говорит нервно и нарочито громко, щёлкает колёсиком зажигалки — и на чёрном полотне мира расцветает оранжевое хрупкое пятно. Стриж слишком голоден, чтобы играть в «да всё в порядке успокойся». И вообще говорить. Он дёргает хвостом, пружинится, ведёт носом, пытаясь чётче уловить расположение и возможный вкус. Во рту становится сладко от слюны. Огонь гаснет. Стриж кидается вперёд, стремительно и тихо, и тут же шарахается вбок с обиженным шипением. В глазах, полуслепых и полубесполезных, рябят красно-зелёные вспышки, в уши впивается надрывный визг раненого оленя. Стриж зло рычит, щурится, трясёт головой, стучит по ушам ладонями — только бы избавиться от фантомного отзвука. Грохочет дверь, обрезая надрывный визг. Виснет благословенная тишина. Осознание настигает резко и до жути обидно. Стриж ведёт головой, вылавливая тонкие нити запаха, скользит к двери, сжимая и разжимая кулаки. Когти оставляют на железе тонкие полосы. Грохот. Стриж морщится — в ушах всё ещё звенит — и бросается вниз по шаткой лестнице, как в озёрную прорубь. В подъезде тепло и пахнет сгоревшей рыбой. Запах табака и дерева чувствуется едва-едва, петляет по узкой площадке, стекая к лифтовой кабине. Стриж поворачивает голову, горбится, прислушиваясь, — тишина. Люди спят, не подозревая, что их мирный дом превратился в охотничьи угодья голодного Сплетения. Люди спят. Кроме… Шестое чувство мягко толкает в спину, понукает развернуться за миг до того, как на затылок опустится что-то большое и тяжёлое. Бита? Железный штырь? Лом? Так ли важно. Стриж глумливо скалится, слыша злой мат и удар железа о бетонный пол. Добыча замахнулась на лавры хищника. Как глупо. Стриж бросается вперёд, жмуря бесполезные в темноте глаза, перехватывает руку с телефоном, стискивает запястье до резкой боли. Нет, дважды он на эту уловку не попадётся. Телефон падает включённым фонариком вверх, расчерчивая мир на чёрное и белое. Привычно и безопасно. — Что ты вообще такое? — поражённо выдыхает человек, и его голос бабочкой бьётся о стены. «Что ты такое? Что ты? Что?» Птицы передразнивают внутри, и их крик смерзается в монотонный гул. Стриж скалится и дёргает воротник чужой красной куртки. Будто кому-то из них нужен ответ. Кровь вкусная, солёно-сладкая, пряная. Стриж пьёт её быстро, жадными глотками, и едва заставляет себя остановиться прежде, чем станет поздно. Тело в его руках не движется и едва слышно стонет. Ещё тёплое и почти-наверняка-живое. Едва успел. Стриж зализывает рану, смакуя последние выступившие капли. Опускает жертву на пол, бережно, как хрустального. Равнодушно отворачивается и в три скачка поднимается по шаткой лестнице. Скрипит дверь. Ветер бьёт в лицо, царапает щёки колкими снежинками. Стриж отфыркивается, прикрывает голову предплечьем. Щурится в темноту. Там, за размытой завесой ночи, спит людской город. Городу всё равно, что он стал кормушкой для Сплетения — люди умирают и рождаются каждый день. Велика ли разница, от ножа в подворотне или от чужих клыков?