Эффект бабочек

Как правило, получается абстрагироваться от происходящего и не думать о всяких глупостях, но иногда органы восприятия не выдерживают нагрузки, процессор перегревается, и идиотские вопросы всё же проникают в сознание. В основном, это извечное «зачем» да «почему»: зачем делать вид, что ничего не происходит, зачем искать подтверждение тому, что что-то всё-таки происходит, почему не высвободиться из верёвок, которыми они связаны, если затянуты эти верёвки не так уж и сильно… Зачем вообще это всё, когда есть Алина, дом в человеческом обличии, рядом с которой всегда мерещится воображаемый потрескивающий камин, колючий плед и чашка тёплого чая с лимоном? Вторая ступень пирамиды Маслоу — комфорт, безопасность, уверенность в завтрашнем дне, — без неё дальше пути нет, только неопределённость и вечная тревожность. Вова самый настоящий домосед, ему нравятся уют и постоянство — даже ссоры в каком-то смысле успокаивают, когда они случаются по одной и той же причине и в знакомой обстановке. То ли дело Хесус — дикая природа; поле непаханое, густой лес, зыбучие пески. Приятно представлять, что видел её всю хотя бы на фотографиях, но это тебе не люберецкая однушка, в которой любую мелочь возможно в памяти зафиксировать. Здесь за всем не уследишь, каждый уголок до скрипящей чистоты не отполируешь; какая-нибудь бабочка крыльями взмахнёт, а ты так и останешься в неведении, пока не начнется ураган. Каждый день можешь открывать для себя как неимоверные красоты, от которых дух захватывает, так и зверские ужасы, заставляющие кровь стынуть в жилах. Надейся на лучшее, но всегда готовься к худшему — это тебе не привычное родное ничего, здесь ты от однообразия застрахован. На него так хочется смотреть-смотреть-смотреть, ведь он такой идеальный в своей неидеальности, так чист под всей той грязью, которой его успел покрыть род человеческий, так красив и органичен во всех своих внешних и внутренних уродствах. Хесуса хочется трогать, потому что лишь касаясь него Вова, истинное дитя каменных джунглей, может ощутить единение с природой — запустив пальцы в колосья волос, проведя ими по спелым вишням губ, очертив ракушки позвонков. Жизнь — вот она, жизнь! — за пределами излюбленной клетки поражает изобилием возможностей и опасностей, и расправлять атрофированные крылья Вове кажется сизифовым трудом. Казалось бы, зачем рваться за свежим воздухом на волю, если и с открытой форточкой можно порциями глотать кислород, но вы не понимаете, это другое, совершенно другое. Иногда чувства совсем дурманят голову, мысли путаются, и Вова почти материально осязает ту нить, которая связывает их с начала времён. Складывается впечатление, что они и правда когда-то были одним человеком, а позже были насильно разделены, и в наследие от тех времён получили лишь родство душ и два магнита, по полюсу на каждого, из-за которых порознь быть теперь физически невозможно. После встреч с Хесусом и вправду кажется, будто он с самим собой вновь знакомится, и от этого практически сносит крышу его горячо любимого соломенного домика. Он пробуждает в Вове что-то мерзкое, животное, первобытное, и все эти вещи заставляют его чувствовать себя живее всех живых. Пользуясь благами прогресса, сетуя на отключенную горячую воду или залипая в телефон перед тем как отойти ко сну, Вова безусловно ощущает, даже скорее осознаёт себя человеком. Но когда прохладные волны внимания Хесуса щекочут его пятки, пока он прогуливается по воображаемому залитому закатным солнцем берегу, он чувствует себя человечнее, чем когда-либо до этого. В целом, концепция бабочек в животе переоценена. Если тебе по-настоящему спокойно с человеком, а спокойствие, как известно, это первоочередная потребность любой здравомыслящей личности, почувствовать тревожные спазмы в области живота практически нереально. Выбросы адреналина, кортизола и прочей херни, в которой Вова плохо разбирается — это нездорово, это попытки организма оповестить о надвигающейся опасности. Однако несложно быть молодцом на словах и в непринуждённой обстановке, а вот когда Хесус обнимает его на прощание чуть дольше обычного, неловко проходясь ладонью туда-сюда в области лопаток, напомнить себе о любых логических умозаключениях становится почти невозможно. Взмахи ебаных крыльев раздувают едва заметную искорку так сильно, что разгорается настоящий пожар, и рукописи горят вместе с проклятой соломой. Огонь прижигает раны и почти заживляет, огонь целебен, и Вова уже не помнит аргументы против, запах костра перебивает всё на свете. Вообще назвать Хесуса жалким насекомым-однодневкой язык не поворачивается. Он — сам ветер, который играет на струнах Вовиной души в неслучайно случайном порядке, создавая мелодии из тональностей, неподвластных уху среднестатистических людей. Вова бы с радостью записал их на дорогущий микрофон в какой-нибудь студии звукозаписи, но потом бы с треском проиграл Оскар твича в номинации «Исполнитель года», потому что не поймут, не оценят, засмеют… Такое на диктофон лучше, чтобы позже в наушниках перед сном в холодной постели заслушиваться. Личное не публичное. Приятно понимать, что у них вообще может быть что-то личное, что именно Вова может выбирать, когда взойдёт солнце, позвонив ему в любое время за очередным советом, что именно с его подачи в бездонных глазах иногда смешливо плещутся волны, хоть и ценой глупых плоских шуток. В такие моменты он ощущает себя повелителем стихий, бесстрашным и бессмертным, хотя по факту Хесус никогда не сможет быть «его», никогда не будет ему принадлежать в том смысле, в котором ему принадлежат квадратные метры в Люберцах или его драгоценная тачка. Он то тут, то там, хоть и всегда где-то рядом, постоянно на подкорке подсознания, и Вову иногда пугает мысль о том, что он сам всего лишь планета, вращающаяся на его орбите, одна из многих. Возможно и первая по счёту от Солнца, но всё равно всегда на расстоянии вытянутой руки, слишком далеко, когда хочется обхватить его руками и оставить на себе ожоги третьей степени в качестве напоминания о том, что никто кроме него ещё не приближался к Хесусу так близко. Это звучит как цель, а Вова всегда был мальчиком упрямым, поэтому он просто так его никуда никогда не отпустит.