Синдром спасателя

Его комедия была трагедий балаганных смешней — Адам искал себе Еву, не находя соперника по силам. Почему-то Аиноске казалось, что так будет проще. Что что-то обязательно изменится, когда он ее найдет. Черри и Джо, с которыми он катался в школе, Тадаши, что учил его кататься совсем ребенком. Все они были неплохи, но признаться им в чем-то личном означало бы оступиться перед ними, признать свою слабость и ощутить поражение. Отойти от привычного, комфортного образа, в котором можно было быть нахально искренним, дерзким, ублюдочным… И главное бесстрашным. Признать свое острое одиночество означало ощутить себя идиотом, ведь у него не было даже конкретной проблемы, лишь чувство, что что-то не так, которое возрастало с каждым годом. Вынуждало действовать все жестче и решительнее, во времена переходного возраста вынуждало калечить тех, кто желал быть к нему ближе. Одиночество он легко обзывал скукой. Невозможность кому-либо доверять следовало бы проработать с психологом или даже терапевтом, но Аиноске был тошнотворно успешен, благополучен и безупречен, а Адам испытывал лишь скуку и кураж. Иными словами, у него не могло быть проблем: чтобы такому, как он, непроработанные детские страхи мешали жить? Смешно. Расскажет тётушкам, вместе посмеются. Неотрефлексированный след жёсткого воспитания мешал жить окружающим, но ничуть не ему. Черри и Джо чертовски повезло, что он оттолкнул их раньше, чем стал совсем нетерпим ко всем оказавшимся слишком близко. Тадаши не повезло. Не повезло и тем, кто решал прокатиться с Адамом на скейте. А тому рыжему мальчишке, которого он пожалел недавно, повезло обойтись испугом и травмой руки лишь потому, что он изначально ничего от него не ждал, лишь желая немного развлечься и объявить о себе. Это было предупреждение для Сноу. Это была жажда его внимания. Адам предлагал первому, кто за долгое время заинтересовал его по-настоящему, фору, раскрывая свои приемы и давая возможность найти способ их избежать. У Адама не было никаких проблем с выражением чувств, только со скукой. Турнир был развлечением, а не попыткой обосновать свою жажду встречи, не жалким щитом, которым можно было прикрыть свой интерес к человеку в случае очередного разочарования.

***

таймлайн: конец 9 серии

Итак, шоу этого дня закончилось. Для Адама тоже. Он называл себя свободным здесь, на скейтерской арене но… в самом деле? После гонки с Каору он ощущал себя отвратительно скованным и насквозь лживым. Адам — очередная маска, под которой ещё сложнее и больнее дышать. После удара для Черри он едва мог, пусть и сам не получив ни одной травмы. Каору всегда был очень умен, и доказал это верной, в самое яблочко догадкой, которую никак нельзя было подтвердить. Любым способом доказать обратное. Следовало признать, что единственное, что на самом деле возвышало Сноу над всеми остальными, было то, что его Ева не был с ним знаком. Показать настоящего себя не означало оступиться. Позволить себе открыться Каору он все же не смог. Понял, что не сможет, еще когда почувствовал, как увядает сама по себе улыбка при виде карты с его псевдонимом. Следовало перестать убегать от проблемы и подумать.

***

Ланга сталкивается с ним совершенно случайно, обходя очередную заброшенную постройку немного вдали от трассы и желая найти Рэки. Он все еще держит в руке сломанный скейт. Адам молчит. Казалось, его невозможно застать врасплох, но Аиноске даже позволяет себе растеряться, прежде чем вспомнить о том, что он до сих пор при параде, в костюме. Адам бравирует абсолютно любой эмоцией, а потому улыбается и что-то говорит про судьбу, бесконечно повторяя «лав». «Лав» — это тоже приятная ложь, будто слова о любви на родном языке сразу станут тяжелейшим признанием и ударом. Будь то любовь к скейтборду или название трюка, не говоря уже о симпатии к людям. Ему не нравятся люди. Адам ищет в них лишь развлечение и средство от скуки. Он не умеет «любить» и не знает, как, он улыбается и в голове мешаются дерзкие улыбки Адама и мягкие, безупречные улыбки Аиноске, предназначенные тетушкам. Каждый раз так естественно, что нельзя заподозрить подвох, отточенно до мелочей. Сейчас собственная улыбка пугает его, потому что вылезает непроизвольно, и кажется такой же искусственной и тошной, как неожиданно кажутся все его жесты. После догадки Черри он чувствует себя загнанным в угол, будто бы каждый подозревает его в чем-то, что можно использовать против него. Аиноске пугает мысль, что Адам — не свободный, а насквозь искусственный, ведь любовь к своему делу, выражение любви к соперникам, восхищение Сноу — все это давалось ему слишком легко. А любовь — он уже выучил — это больно. Аиноске не сомневался в том, что Адам — настоящий, пока его соперникам было больно. Сноу — сложный противник. Равный противник. С ним нелегко, с ним интересно из-за непредсказуемости техники и скорости реакции. И Адам до сих пор так и не сделал ему больно, так почему в противостоянии с ним все вокруг кажется все-таки более настоящим, чем… даже чем далекая дружба с Каору и Джо. Он присваивает незнакомому мальчишке Ланге звание туза, в то время как старых друзей едва удостаивает звания тройки и четвёрки. Тадаши сказал ему, что если он победит в турнире — Аиноске должен будет уйти из скейтборда. Это тоже в каком-то роде любовь, это больно. И, возможно, правильно. Но Адам любил скейтборд, и в этом они с Аиноске были схожи. Он не собирался уходить из скейтбординга. Но острое беспокойство и захватывающий азарт травили его непривычно новыми чувствами с того самого момента, как у верного пса неожиданно прорезалась собственная воля. Это было помехой. Адам со сцены все чаще упоминал Сноу — опасность, которую он выбрал для себя сам, уже не игрушку, а нечто особое. Его Еву. Вроде якоря, благодаря которому существование Адама все еще продолжается. Адам свободен сам выбирать его. Адам свободен. Хоть так. Аиноске бьёт Каору прямо во время прохождения трассы, потому что хочет его ударить. И дело совсем не в физической боли — его хочется ударить, потому что он прав и уверен в своей правоте. Эту уверенность и хочется уничтожить. Самое худшее после очередного дня турнира — знать, что теперь он скатился ещё сильнее и глубже увяз в дерьме. Он не решился снять маску Адама вновь, хоть раньше и позволил себе снять капюшон перед теми, кого, вероятно, мог назвать друзьями. Когда-то. «Вы — другое дело». Выделить и поощрить — жест, основанный на ожидании восхищения тех, кто стоит ниже, даже если всего на одну ступень. Дружественный жест, единственный, что он мог себе позволить изучить. Черри смотрел на него с таким искренним восхищением, и Джо тоже, что он расслабился. Неожиданное своеволие Тадаши напомнило ему о том, что даже те, кого он уже подпустил к себе, могут сделать и ему тоже больно. Просто как-то так вышло, что доверять никому он так и не смог. Аиноске не знал, что Джо назвал его одиноким, что старые друзья его уже поняли, несмотря на попытки держать их подальше. Они были правы, а Аиноске был чертовски неправ, но довериться им и признать их равными — признать опасными. Сделать опасными. Не то, что он мог себе позволить. Тадаши, Черри и Джо. Он уже упустил шанс открыться им и теперь не собирался переступать через себя, изменяться, признавать проблему. Он просто изначально искал человека, что смог бы выдержать его… любовь?.. Скейт — это ведь его любовь. Не важно, что любить он не умел. А Ланге нет до него дела. Совсем. Наверное. Почти… Он приехал из Канады, ему, в принципе, наплевать на каком языке Адам твердит о любви: на японском, английском, или вовсе на языке цветов, поднося ему красные розы, которые он принял, возможно, лишь из-за жажды на секунду побыть особенным, признавая, что выделиться — приятно. — Ты мне даже не нравишься, — он роняет внезапно, сухо, как очевидный факт, все еще держа в руках сломанный скейт, сделанный тем рыжим мальчишкой. Аиноске игнорирует тихое вопросительное «Рэки?», что звенит в ушах вместе чужим с голосом — Сноу спутал их недавно, и это было больнее, чем казалось. Адам вне зрительского внимания непривычно тих и Ланга ощущает, что соврал ему только что. Наверное. Адам ему не нравится, но и не неприятен. Он для Ланги — загадка, и потому с ним не хочется шутить. И он обещал Рэки держаться от Адама подальше. И еще у него нет синдрома спасателя. Адаму нужна помощь — ему это кажется… кажется… может, всего лишь кажется? Какой сюр, Ланга ощущает себя не то, что на равных с великим скейтером. Ланга ощущает себя самую каплю ему обязанным и на самую каплю… более психологически стабильным, чем сам Адам. Потому что то, как отчаянно они оба держались друг за друга, на большой скорости проезжая трассу в первый раз, Ланга иначе объяснить неспособен. Он ищет острых ощущений, потому что ему нужна помощь. Но ему хватает ума — и заботы Рэки — чтобы быть в порядке. Адам намного опытнее и ему ничего не грозит. Он тоже в порядке, — так решает Ланга, у которого нет синдрома спасателя. Конечно же, нет. А даже если бы был — он обещал Рэки держаться от Адама подальше. Но у Рэки все время какие-то важные и срочные дела, а еще Рэки нарушает обещание, которое дал Мие. Оставляет их всех. Ланга не сравнивает себя с младшим другом, но… думает, что мама права — важно сказать о свои чувствах вовремя. Это всего лишь случайность, абсурд. Тот факт, что Адам — первый, кому Ланга хочет в чем-то искренне признаться, совершенно абсурден. Он даже лица его нормально не видел, он просто… — Но мне понравилось с тобой соревноваться. Это странно? Наверное, именно потому, что он даже нормально не видел его лица, он хочет с ним поговорить. Синдром попутчика — так Ланга себя убеждает. Да и признается всего лишь в том, что ему понравилось кататься с другим человеком. Плевать, что этот человек — Адам. — Странно, — с ним соглашаются. Он опускает голову. Ну да. Даже Адам считает, что он странный, раз ему понравилось то, что адекватный человек ни за что не назвал бы «соревнованием». . . . Аиноске не снимал маску, но чувствует себя совершенно другим Адамом, настоящим. Вероятно, потому что наедине со Сноу стал самую каплю серьезнее, наплевав на образ шута. Сноу легко принимает роль его Евы. Так кажется. Он не сопротивляется — это главное. Это странно. Аиноске чувствует себя целым. Его Ева и правда странный. Он поднимает голову, которую только успел опустить, и неожиданно кивает Адаму спокойно и с интересом. Он и правда другой. — А ты не против… со мной покататься? Вне турнира — понимает Аиноске, и уже знает, куда поведет своего Еву. И чувствует азарт вперемешку с неожиданной злостью: предвкушение очередного разочарования и собственная наивность его злят. — Я буду рад, — он оказывается к мальчишке близко, но не прижимается со спины, лишь приобнимает почти целомудренно и шепчет на ухо название места, — приходи. . . . Ланга дает ему слово, что он придет. Что-то подсказывает, что таким образом Адам много раз ломал тех, кто катался с ним раньше: территориально место весьма удобно для смертников высокими склонами. Ланга не смертник, но если каждому поломанному в будущем идиоту Адам отвечал так же тихо и мягко, так же легко вынуждал поверить в свою искренность, то он понимает всех вылетевших с этого склона вниз. Рэки тоже нарушил слово, — убеждает себя Ланга, чтобы не слушать зов разума и зов совести. Он первым нарушил обещание. Турнир — он для всех, Ланга не искал встречи с Адамом, он пообещал и действительно держался от него подальше… А Рэки нарушил свое обещание. Он сказал Мие, что не оставит его. И оставил их всех. В итоге, Адам был прав, не извинившись тогда? Он просто старше, циничнее, и предвидел такой исход? Ланга ничего не понимает в человеческих взаимоотношениях. Сноу… да отмороженный просто. И с ним что-то не так, раз он стоит здесь. В ожидании Адама. «Ты чуть не умер», — воскликнул Рэки, когда он нечаянно вылетел на проезжую часть на скейте, скотчем примотанном к ногам. В тот день, когда он решил учиться кататься без снега. «Мне понравилось», — и это было не только про скейт. Ланга вспоминает тот случай, рассматривая место, которое выбрал Адам, еще внимательнее. Вспоминая, как на заброшенном заводе почувствовал себя так, будто вокруг падает снег — для этого пришлось спрыгнуть с этажного каркаса. Вспоминая все — достаточно ясно, чтобы понять, что ему тупо понравился риск. Сердце, и правда, бьётся быстрее рядом с Рэки. И голосом Рэки остатки его менталки кричат: уходи, пока не поздно, все в порядке. Ланга чувствует безусловную благодарность за то, что после потери отца вновь начал жить и чувствовать себя человеком рядом с ним. Ланге больно видеть его необъяснимую обиду и наблюдать, как друг сам отдаляется. С Рэки сердце бьется быстрее, но от скейта оно замирает. Замирает на секунду, когда Ланга подпрыгивает выше всех, когда истончается грань между ним и гравитацией. Он не адреналиновый маньяк, — убеждает себя Ланга. И точно не смертник. Ему просто хочется здесь прокатиться. Не из-за Адама, ведь он совершенно точно не гонится за проблемами, как типичные новички, купившиеся на увещевания плохишей. Он ведь решил быть честным в своих чувствах? Значит, надо признаться, что дело в чем-то еще… Раз не в самой опасности, как таковой. Все же, он не суицидник. Не мазохист. Он хочет жить. Что он здесь забыл? Трасса, выбранная Адамом, очевидно опасна для жизни, и если он хочет жить — пора быть честным в этом желании и поворачивать прямо сейчас, пока не поздно. Голос разума кричит очень похоже на Рэки. Рэки милый. Шумный, немного наивный, способный вынести его постную мину. Поверхностный, глуповатый в учебе, но одновременно с этим видящий очень многое невероятно ясно и куда четче, чем Ланга. Сердце действительно бьётся быстрее, когда Рэки рядом. Если Ланга хочет жить и чувствовать, что оно вообще бьется, ему надо сваливать отсюда. Адам останавливается рядом. — Ты пришел. Ланга никак не комментирует. В чужом голосе легкое удивление мешается с удовольствием и дерзко-рычащими нотками. Сплошной вызов и чистое превосходство. Но даже сейчас еще не поздно развернуться — он уверен, что Адам не будет его останавливать. Он может передумать в любой момент. — Как тебя зовут на самом деле? — вместо этого спрашивает Ланга таким тоном, будто хочет узнать «а ты правда ждал?» — Аиноске. На мгновение сердце замирает. Они улыбаются. Почему? Почему Адам вообще ему ответил, а сердце — замерло? Как будто он уже ехал на скейте и сделал нечто невероятное в свободном падении. Или как тогда, когда Адам схватил его за руки и они закрутились на трассе. От восхищения чужой техникой, чувством баланса и мастерством сердце замирало так же, пока Ланга не напоминал себе о том, что Адам — садист и мудак. И даже тогда от его мастерства все равно замирало сердце. Но сейчас-то Адам — Аиноске — ничего не делал. Не показал никакой трюк. Просто улыбнулся. Даже не был мудаком. Просто чуть мягче, иначе, чем на публике, улыбнулся, и, наверное, Ланга был здесь именно ради этого. — Тебе не страшно? Всё это должно быть страшным? Кажется, что Аиноске задаёт ответный вопрос лишь чтобы продолжить разговор, настолько глупым он кажется. Но по затянувшейся паузе становится ясно, что спросили всерьёз. Ланга неожиданно для себя смеется. Тихо и мягко. Смех отдается болью в груди и эхом слов Рэки: «интересно? Мне не было интересно. Мне было страшно.» — Ничуть. Ланга совсем отбитый. Конченый. Он может покалечиться или даже подохнуть. Они катаются почти до рассвета и Адам ему улыбается, кажется, почти благодарно. Несколько раз Аиноске умышленно выбивает его с трассы, чуть не калеча, но Ланга не уходит, лишь кивая ему, когда поднимается: можно продолжать. Лишь позволяет в последний момент дергать себя, оберегая от падения. Адам чуть не калечит его, но ключевым словом становится легкомысленное «чуть», а все остальное вытесняет восторг и шум ветра в ушах. Аиноске танцует на скейте, невероятно много хвалит своего Еву и все сильнее осторожничает, позволяя Ланге просто кататься, когда тот устаёт, выдержав все провокации. Но сам не спешит замедляется и брать передышку, вытворяет что-то совершенно невероятное, все сильнее распаляясь, и Ланга в какой-то момент просит его научить, сам не зная, чему именно. Чему угодно, что позволяет отъехать от участка с обрывом и уже под светлеющим небом кататься, зная, что ни он, ни Адам не рисуют больше свалиться. Ланга совершенно ничего не понимает в человеческих отношениях. И у него нет синдрома спасателя. Совершенно нет. Адам ему даже не нравится, он же сказал. И Ланге плевать, зовут его Сноу или Евой на площадке. Он просто любит скейтборд. С Аиноске приятно кататься, и он просит его совета, помощи, отвлекает на себя, потому что все-таки катается с человеком, и человек, столь слепо и азартно распалившийся, тоже рискует сорваться. У Ланги нет синдрома спасателя, а потому он прогоняет мысль о том, умышленно ли тот рискует. Для чего? Аиноске — почти не тот угрожающий Адам с турнира, а кто-то другой — некто, с кем они и правда одной крови. Ланга, даже не смысля в эмпатии, чувствует, что они Похожи. Значит, Адам тоже… лезет на скейте в самое пекло не просто так. Уже на рассвете, когда Ланга остается валяться в пыли один, он понимает, что он все-таки хочет его спасти. От чего-то, о чем сам не знает. Зато он прекрасно знает две Причины. Почему и зачем. Аиноске одинок. Аиноске просто любит скейтборд. Так же, как Ланга. Этого достаточно.