Best Nightmare

Кровь. Её запах, удушливый, плотный, льётся в глотку, не давая дышать. И пьянит. Неумолимо пьянит, путая мысли. Сюэ видит, как опускается на землю тело даочжана. Каждый миг словно пытается застыть в вечности, замирает в ней, подобно насекомому в смоле. Искрится, словно вспыхивая ярче, разве что на янтарь не похоже. Не так мерцает, не переливается на солнце, не блестит. Он слышит крик. Свой собственный? Наверное. Ведь Синчэнь уже кричать не сможет. Разум пытается это подсказать, только Чэнмэй всё равно не верит. Нет-нет-нет, всё не может быть так! А впрочем... Мертвые лучше, не правда ли? Они послушные. С этими мыслями он и просыпается. Привязанный к постели после очередного помешательства. После очередного укола галоперидола с фенозепамом (фу, как банально). После того, как чуть не сорвал голос, в попытке докричаться до глав врача. Он не сумасшедший. И ему нужно... Необходимо выбраться отсюда. Уехать подальше от этих навязчивых снов, путающих реальность и вымысел. А вымысел ли? Всё это так похоже на обрывки прошлого, на потускневшую запись плёнки. И боль... Она ведь вполне реальна. Дробит сердце на мелкие осколки. Разве может всё это быть лишь выдумкой? Фантазией? Дурным видением? Нет. Это определил для себя Сюэ слишком давно. В тот момент, когда нож в его руках резал чью-то глотку или вспарывал живот, когда тела падали, а их владельцы забывали про дыхание, когда адреналин в крови зашкаливал так, что пульс превышал допустимую границу, когда... Когда всё это произошло, он был в храме. И совсем не в двадцать первом веке, как могло бы показаться. Он вершил правосудие. Мстил за утрату. Но судья этого так и не понял. Потом долгий, очень долгий процесс, растянувшийся на два года. Медицинское освидетельствование. И вот, Сюэ уже признан невменяемым. Как иронично... Ведь на самом деле, Ян понимал куда больше экспертов-врачей. - Воды, - просили иссушенные губы, но едва ли кто-то заметит, обратит внимание на мольбу. Он в одиночной палате психиатрической больницы. Кто же услышит? А даже если услышит, кому не плевать? В стенах этого здания был максимум равнодушия. Даже присяжные, вынужденные смириться с медицинским заключением, вероятнее всего, пришли бы поглумиться. Но не местные санитары, нет. Этим лишь бы зарплату получить, да в отпуск подальше уехать. Отвратительные люди. Хуже, чем даочжан со своей праведностью. А кто такой этот даочжан? Ян помнил того очень смутно. Больше даже белые одеяния, чем его. Больше ощущение дома, чем сами стены. Больше образ, чем конкретику. И Сюэ сомневался, хочет ли вспомнить всё точно. Но всё равно пытался. На зло всем врачам, что твердили, будто заученные фразы: «Сильное пограничное расстройство протекающее на фоне шизофрении. Ваши видения нереальны. Вы убили людей, понимаете это? Вы лишили их жизни». И Ян понимал. Только он был уверен, что находится не здесь. Он знал, что тому виной целый клан. Только вот кланов, увы, уже давно не было. И мизинец, хоть и с рождения сгибался с трудом, был на месте. За что же тогда он мстил? И кому? - Врача, - взмолился он снова, чувствуя, как стены плавно изменяют свой вид. Реальность снова покидала Сюэ, меняя свой образ. Он опять переставал понимать, где находится, а галоперидол совсем не выполнял свои функции. Хотя Ян был благодарен за почти полное отсутствие тревоги, но сейчас ему нужен был человек. Кто угодно, лишь бы вернуться в реальность. Лишь бы не думать, кто такой Чэнмэй и почему это имя кажется таким родным. Только бы перестать чувствовать металлический запах крови и какое-то неясное, но очень целенаправленное желание. Чего именно? Понять бы... Отвратительно белый потолок, на котором обычно воображение рисовало карту выдуманного (или, возможно, просто забытого) мира, всё сильнее отдалялся и вот-вот готов был обратиться плотным строем облаков над несуществующим городом. Взгляду не за что было зацепиться, чтобы помочь задержаться «здесь» и «сейчас», остаётся лишь с силой зажмуриться и попробовать сосредоточиться на чём-то ещё. Далеко не всегда эта уловка срабатывала, но Ян не прекращал пробовать. Ему нельзя терять себя. Особенно в этот почти обеденный час, когда после предыдущего острого приступа дереализации не прошло и суток, а санитары с тарелкой очередной похлёбки и новой порцией медикаментов могли появиться у двери палаты в любой момент. Ни в коем случае они не должны видеть его в этом состоянии. Только что моливший о визите врача пациент готов подавиться собственным языком, только бы не выдать себя, ни звука не издать. Сюэ чувствует, насколько истощён, но всё равно вкладывает последние силы в то, чтобы до побеления костяшек сжать кулаки, впиться слегка отросшими ногтями в ладони, оставить отметки, что не сойдут ещё пару часов. Боль должна отрезвить. Когда-то давно это помогало. И никогда не знаешь, когда старые методы снова начнут действовать (если такое чудо вообще случится, конечно). Прикусить губу, стискивая зубы до тех пор, пока на кончике языка не появятся отчётливые нотки металла. Выдохнуть. Дернуться. Ощутить, насколько туго стянуты кожаные ремни: ни вырваться, ни выскользнуть. Оковы в такие моменты кажутся подарком. Именно они становятся той ниточкой, по которой Ян возвращается из одного кошмара в другой. Из прошлого в настоящее. Порядок действий не меняется уже месяцев пять. Всегда один и тот же алгоритм. Движется Сюэ пошагово, пока не сработает. А если все тактильные ощущения оказываются бессильны, надежду он не теряет, хотя со стороны может показаться, что сдаётся. Даже руки лежат, как верёвки. Только будто свинцом налитые, не сдвинуть. Тяжкий груз бессилия. И дыхание становится медленным, поверхностным, словно даже воздух в эти мгновения боится глубже проникнуть: а вдруг всколыхнёт ненароком что-то ещё? Мелких трещин и ран хватало под рёбрами. Кровоподтёков не видно, а болит так что не тронь, обжигает, саднит, а потом ноёт ещё очень долго и сильно, смещаясь неспешно чуть левее от центра груди. Зато думается проще в такие моменты. Всё тайное не становится явным, но гораздо легче удаётся отследить детали анамнеза. В школе ничего подобного не было, это Ян вспоминает очень чётко. Даже в старших классах ни намёка на то, что всё обернётся судом и больницей. Самый обычный ученик, разве что, задира, но с кем не бывает? Возраст такой. Да и серьёзным никогда не заканчивалось, словами ограничивался. Хватало и их. Потом, после экзаменов, тем же летом он знакомится с А-Яо. Их дружба, сотканная из противоречий, похожа на зимний фейерверк: холодная, яркая, со смехом и щемящим чувством внутри. В течение года начинаются проблемы со сном. Сперва он просто просыпался в холодном поту, не в силах вспомнить, что же привиделось. Чуть позже начинают всплывать детали, вроде белой повязки и карамелек в бумажной обёртке. Дальше — больше. Рынок, голос какой-то девчонки, фрукты свежие, цветы, дорожная пыль, скрип половиц под ногами, колкость соломы, тяжесть меча. Мозаика пёстрая, но картинку в единое целое никак не собрать. Всё скрепляла только неизбывная боль, усиливающаяся с каждым ударом сердца. Та самая боль, которую теперь Ян ощущал постоянно. Спустя полтора года после знакомства с наследником корпорации Цзинь, парень всё ещё мог держать в тайне свои навязчивые сны. Шутил и смеялся с коллегами, а вечерами боялся ложиться в постель, потому что просыпаться он начал на мокрой подушке. Только вот Сюэ совсем не помнил, чтобы плакал. Прогресс шёл всё быстрее. Спустя каких-то три месяца страх пробуждения заменился на ужас от необходимости засыпать. А через месяц бессонниц, ставших обычным делом, и без того блёклая грань между Ночью и Днём размылась совсем. Ещё через три недели он, как по щелчку пальцев слившись с тем Тёмным Сюэ из видений, совершил жестокую расправу над пятью десятками невинных людей. И самым ужасным было то, что он не раскаивался и ни о чём не жалел. Леденящее душу чувство правильности произошедшего. Почти столь же омерзительное, как белый потолок над головой. Вот и вся история. А теперь жалей себя, не жалей — понятнее ничего не становилось. Почему всё произошло именно с ним? Всё и впрямь началось со встречи с А-Яо или просто так совпало? Почему кошмар стал таким реальным? Значат ли что-то все эти сны? И кто те люди, чьи лица никак не удавалось вспомнить? Вопросов становилось только больше, а усталость не позволяла тревожить воспалившийся разум дальнейшими поисками истины. Наконец дыхание выровнялось и от былого невроза остались только следы на ладонях, капелька крови на нижней губе, да лёгкий страх перед необходимостью разомкнуть веки. Очень не хотелось в потолочной побелке в какой-то момент различить облака.